– А что тут предпримешь? – пожала плечами Джен. – Не беспокойтесь, я съеду в ближайшее время. Я так понимаю, в мансарде вам очень уж тесно. Несколько дней потерпеть еще туда-сюда, но целый год…
– Там душа нет, – пожаловалась Вера. – И кухни. Но проблема даже не в этом. Просто Павлик в таком… необычном состоянии. Я к нему никак не привыкну. Вроде бы свой, родной, любит меня так сильно, что даже после смерти не бросил. Радоваться надо, что мы по-прежнему вместе. Но мне все равно тяжело. И этот невыносимый холод! И невозможно ему сказать…
Она снова разрыдалась. Пробормотала сквозь слезы:
– Извините. Залог я вам, конечно, верну.
– Конечно, вернете, – сухо согласилась Джен. И отвернулась к окну.
Теперь она по-настоящему разозлилась. Хоть и понимала, что сердиться тут на не что. Но в некоторых вопросах решения принимает сердце. А голова только и может твердить: «Пожалуйста, успокойся. Пожалуйста, промолчи».
Правильно, между прочим, твердит.
…Новую квартиру Джен нашла за неделю. На противоположном конце Старого Города, возле реки. Без балкона, зато с роскошным камином. Вполне равноценная замена, она любила живой огонь.
Призрак Повилас до ее отъезда не появлялся, даже демонстративное курение на кухне не помогло. Его можно было понять. А что Джен скучала по ночным посиделкам в компании этого мертвого афериста – ну так сама виновата. Дружить надо с живыми, с ними, как ни странно, гораздо меньше проблем.
Когда выходила из дома со своими двумя чемоданами и сумкой, уже на пороге содрогнулась от леденящего холода. Огляделась, никого не увидела. Сказала:
– Спасибо, что пришли попрощаться. Хоть так.
Лето пролетело стремительно и было ровно таким, как любила Джен: много работы, много прогулок, очень много черешни и голубики, двухнедельный визит лучшего друга Фредди, два новых знакомства в баре неподалеку от дома и еще два, гораздо более интересных, в заброшенном монастыре. Однако призрака Повиласа, угрюмого ворчуна, дурацкого афериста, страстного борца с курением, самого преданного супруга на земле, ей все равно не хватало. Вероятно, просто потому, что собиралась дружить с ним целый год, до самого отъезда, и теперь организм, не признававший изменения планов, требовал недостающего компонента счастья – вынь ему и подай.
Примерно так Джен это себе объясняла, но и сама понимала, что выходит не слишком убедительно. Не лучше ли честно признаться: да, я привязалась к этому мертвому жулику. Мне было с ним интересно. В конце концов, он подсказывал отличные идеи. Ладно, не «отличные». Но местами неплохие. Действительно неплохие, черт побери!
Иногда ее подмывало позвонить Вере, спросить: как у вас дела? Сколько народу еще напугали до полной утраты залога? На йогурт с маслом хватает? Но, конечно, держала себя в руках. Понимала, что за желанием досадить Вере скрывается что-то вроде ревности. Такой отличный призрак Повилас и такой ерундой вынужден заниматься – все ради Веры, только для нее.
Но Джен отлично знала, как справляться с назойливыми мыслями. Поэтому вместо Веры она позвонила начальству. Вкратце пересказала новый сюжет, получила осторожное одобрение и села писать синопсис, а потом сразу пилотную серию, просто не смогла вовремя остановиться, а это и есть настоящее счастье, грех его упускать.
Парочка аферистов – увядающая оперная дива, внезапно лишившаяся голоса, и ее скоропостижно скончавшийся преданный супруг – в исполнении Джен оказалась такой обаятельной, а их авантюры настолько остроумными, что любимое начальство прыгало на одной ножке, специально для Джен, по скайпу, скандируя: мо-ло-дец! И с почти пугающим оптимизмом предвещало грандиозный успех. Джен была рада – не столько открывшимся перспективам, сколько возможности наконец-то разделаться с этой невыносимой парочкой. В смысле переписать их по своему вкусу.
Пусть станут веселыми, легкомысленными и бесстрашными, счастливо влюбленными друг в друга, по уши, как в семнадцать лет. И скучно им не будет ни единой минуты. И пугать они станут исключительно бессовестных злодеев, таких неприятных, что их даже в фейсбуке никто не лайкает, кроме специально нанятых для этой работы затурканных секретарей. И еще, всем назло и просто для смеха, пусть Вера курит огромные кубинские сигары, а Повилас, Павел – или Пол, как Маккартни? – нет, лучше Пауль, это имя ему к лицу! – обожает смешиваться с их дымом. И совершенно не боится путешествовать, хоть на край света. И вообще ни черта не боится. Ни чер-та!
И в таком виде, – торжествующе думала Джен, – я предъявлю их всему миру; ладно, для начала нескольким сотням тысяч телезрителей. Все будет, как мне нравится. Моя взяла.
В последнюю ночь перед отъездом Джен отправилась на улицу Театро. Вошла в подъезд, благо все еще помнила код замка, поднялась на чердак, подошла к кирпичной стене, отделявшей мансарду Повиласа от общего пространства. Прошептала, почти касаясь губами холодного металла замочной скважины: «Вы очень скоро погибнете! Это место проклято!» – и рассмеялась таким специальным злодейским смехом: «Муа-ха-ха!»
