– Между прочим, мама тоже живой человек, – заметила Мила. – И уже вообще ничего не понимает. Мне страшно! Сперва труп на кухне, в смысле твой друг манекен. Потом он ожил и стал приставать к моей дочке, потом исчез, потом вообще сидел у меня в кармане. А теперь какие-то демоны пляшут под потолком и планируют поселиться в моем доме. Это, по-твоему, как – нормально? Думаешь, люди именно так и живут?
– Да нет, конечно, – рассудительно ответил демон. – Я знаю, что у людей так не принято. Вам спокойней жить без чудес. Но ты очень храбрая. И добрая. И умная. Как-нибудь с нами справишься, я уверен. Тем более, твоя младшая дочка давным-давно хочет котенка. Ну и где ты еще найдешь кота, с которым так легко договориться о правилах поведения в доме? Если хочешь, я могу даже не есть консервы и не ходить в туалет, хотя еда это, конечно, добрая половина удовольствия. Особенно консервированный тунец.
– Ты жрешь эту гадость? – внезапно возмутился его друг.
– Мя-я-я-я! – радостно подтвердил демон Фурфуриил. – И тебя научу, когда превратишься. Отличная штука этот тунец.
– Я только одно сейчас понимаю, – вздохнула Люцина. – У нас будет не один кот, а сразу два. И с такими дурацкими именами, что знакомым признаться стыдно. Ты только подумай, мама: Шумшамиэль и Фурфуриил!
– Ты посмотри, какая прекрасная дама, – говорю я. – И какой у нее розовый чемодан.
– Ты ни одной юбки не пропускаешь, – ухмыляется Нёхиси.
– Я и штаны, между прочим, не то чтобы пропускаю. Равноправие и справедливость во всем! А все-таки этот розовый чемодан вне конкуренции. Какие могут быть юбки, какие штаны, когда есть он.
– Да ладно тебе. Чемодан как чемодан. Их сейчас всех цветов радуги делают, и люди выбирают поярче, чтобы не перепутать на выдаче багажа в аэропортах. Даже я это знаю. А ты не знал?
– Когда это теоретическое знание освобождало от внезапно вспыхнувшей страсти?
Смех смехом, а я по-настоящему заинтригован. Чемодан еще ладно бы, но в этой женщине прекрасно решительно все: жидкие волосы бледно-морковного цвета, стянутые в пучок на затылке, круглые стекла зеркальных очков, рот скорбной скобкой, блестящая футболка с надписью «SEXY» под офицерским френчем с дешевыми брошками вместо знаков отличия, длинная кружевная юбка цвета майского неба, и слишком теплые, не по сезону оранжевые овчинные сапожки, больше похожие на домашние тапки. Поди разбери, кто она. Для сумасшедшей слишком спокойная и холеная, для богемной модницы чересчур суровое лицо. Все остальные версии разбиваются об эти ее дурацкие овчинные тапки, их осколки ранят мое самолюбие, давно я настолько ничего не понимал.
– Никакой внутренней логики, – сердито говорю я. – Она совершенно нелепая. Я сам, пожалуй, мог бы так одеться. Но только в собственном сне. В чужом – извините, я слишком консервативен. Наяву тем более не рискну. Только сейчас это понял. А думал, такой анархист.
– Ну, не знаю, – пожимает плечами Нёхиси. – Тебе видней. По мне, кто вышел из дому не голым, уже молодец. Голые, впрочем, тоже молодцы, просто в другом смысле. Сам придумай, в каком.
– Давай ее немного проводим, – говорю я. – Интересно же, куда она пойдет. И зачем она к нам приехала? По какого рода делам путешествует эта дама? А если отдыхает, то от чего? А может быть, в гости? И кто тогда этот счастливчик? Почему я с ним до сих пор не знаком?
Нёхиси отвечает внезапным порывом по-осеннему холодного ветра, от которого гнутся молодые деревья, и взлетают к небу подолы коротких девичьих юбок. В переводе на человеческий язык это означает: «делай как знаешь», – с таким характерным кислым выражением лица. То есть скорее все-таки «да», чем «нет», с оттенком «но учти, с тебя причитается».
Причитается, не вопрос.
Мы идем за незнакомкой с розовым чемоданом вниз по улице Жюпроню, к Миссионерскому костелу – Нёхиси, смеху ради прикинувшийся моей тенью, и совершенно невидимый я. То есть, с точки зрения стороннего наблюдателя, за женщиной с розовым чемоданом следует одинокая тень. Впрочем, в нашем городе это обычное явление, тени у нас чувствуют себя привольно и довольно много себе позволяют, на них особо не обращают внимания. И уж точно ни одна зараза не станет приставать к незнакомой тени с бестактным вопросом, почему ее никто не отбрасывает, а она все равно есть. Это никого не касается. Мало ли, у кого как сложилась судьба.
– Представляешь, – вдруг говорит Нёхиси, – она ничего не хочет. Не мечтает, не надеется, не рисует в воображении – вообще ничего! На моей памяти такое впервые. Все люди хоть чего-нибудь да хотят. На худой конец, поскорее прийти в гостиницу, бросить вещи и вытянуть ноги. Или дозвониться домой. Или выпить, или поесть. Что-то с ней не так.
