Около пустынного дома собралась огромная толпа. Каждый хотел видеть, чем дело кончится. Звонили, стучали в дверь; ответа не было, никто не показывался. Тогда бургомистр приказал выломать дверь и вошел в дом. В доме тоже ничего не нашли, кроме разного старого хлама. Незнакомец пропал без вести. Только на рабочем столе лежал большой запечатанный пакет на имя бургомистра. Взбешенный бургомистр прочел следующее:
«Милые мои Грюнвизельцы! Когда вы это прочтете, меня уже не будет в городе, а к тому времени вы уже успеете обстоятельно узнать, к какому роду и племени принадлежит мой милый племянник. Примите проделанную мною над вами шутку как добрый урок не тащить к себе насильно в общество человека, раз он желает жить сам по себе. Я считал для себя неудобным выносить вашу вечную болтовню, ваши странные нравы, ваш забавный образ жизни. Вот почему я воспитал на свое место молодого орангутанга, который вам пришелся так по душе. Будьте здоровы и да пойдет вам на пользу мой урок».
Неприятно было горожанам выставить себя в таком свете перед соседями. Они утешались мыслью, что тут не обошлось без нечистой силы. Особенно стыдно было молодежи, перенявшей все изысканные манеры обезьяны. Теперь уж пошло не то: они не расставляли более локтей на столе, не качались в кресле, умели молчать, когда их не спрашивали, бросили очки и стали скромны и воспитаны как прежде. Когда же кто снова принимался за старое, все смеялись и говорили: «Вот обезьяна!» Обезьяна же, так долго игравшая роль молодого человека, была отдана ученому. Он пускает ее бегать по двору, кормит ее и показывает как редкость приезжим. Может и теперь еще орангутанг благополучно здравствует.
Громкий хохот прокатился по зале; наши молодые люди смеялись с остальными. «Презабавный народ эти франки и, право, приятнее жить с нашими шейхами и муфти в Александрии, чем с их бургомистрами, пасторами и глупыми женщинами в Грюнвизеле!»
— «Истину высказал, друг», — вставил молодой купец. — «Не желал бы я умирать в стране неверных. Франки грубый, дикий народ и для образованного перса или турка должно быть ужасно жить там».
— «А вот увидите», — сказал старик, — «судя по словам смотрителя, вот тот красивый молодой человек расскажет нам о Франкистане. Он долго жил там, хотя по рождению мусульманин.
— «Как, тот, который сидит последним в ряду? Право, грех, что шейх такого отпускает! Ведь это красивейший невольник во всей стране. Взгляните на это оживленное лицо, смелый взор, стройный стан. Ему можно дать самую легкую обязанность, хотя бы, например, опахальщика или хранителя трубки. Такая служба совсем пустяки, а ведь такой невольник украшение всего дома. И только вчера куплен и сегодня уже отпускают? Это прямо глупость, безумие!»
— «Перестаньте осуждать его, его, мудрейшего во всем Египте», — сказал старик. — «Я уже вам объяснял, он отпускает невольника, чтоб снискать благословение Аллаха. Вы находите, что этот невольник так красив и статен? Да ведь сын шейха был прелестный мальчик и теперь тоже, вероятно, статен и красив, если Аллах сохранил его в живых. Что-ж? По вашему, разумнее беречь деньги и отпускать на волю старых расслабленных невольников? Кто что-нибудь делает на сем свете, тот лучше пусть ничего не делает или делает хорошо».
— «Посмотрите, шейх глаз не сводит с этого невольника. Я весь вечер слежу за ним. Пока другие рассказывали, он нередко отводил взор в ту сторону и подолгу всматривался в благородный черты вольноотпущенника. Может, все же сердце болит у него немного, отпуская его?»
— «И зачем так думать о человеке! Неужели значат что-нибудь для него тысячу томанов, для него, который ежедневно тратит втрое. Он, может, смотрел на юношу и мечтал о своем сыне, который изнывает на чужбине; он думает, найдется ли там сострадательный человек, который доставит его на родину».
— «Пожалуй, ты прав, старик», — согласился молодой купец. — «Мне совестно, что я всегда как-то склонен видеть в людях все пошлое и неблагородное, а ты, напротив, во всем находишь хорошую сторону. А все-таки, согласись, люди в общем скверны, не так ли, старичина?»
