Первое отделение прошло благополучно; напряженно ждали второго, где выступала дочь бургомистра с молодым англичанином. Последний только что появился в блестящем наряде и сразу привлек внимание публики. Он преспокойно уселся в великолепное кресло, приготовленное для одной приезжей графини, вытянул ноги во всю длину, бесцеремонно разглядывал публику в огромный бинокль и все время играл с чудною собакою, которую привел с собою, несмотря на запрещение вводить собак в залу. Явилась графиня, для которой было приготовлено кресло, но племянник не высказал ни малейшего желания уступить ей место; знатной даме пришлось скромненько сесть на обыкновенный соломенный стул среди прочих дам. Нельзя сказать, чтоб она была довольна!
Во время нежной игры бургомистра, величественной арии органиста, красивой фантазии доктора на фаготе, племянник не слушал, затаив дыхание, как остальная публика. Он все время играл с собакою, заставлял ее носить поноску или болтал с соседями. Все, кто не знал молодого человека, были поражены его странными манерами.
Немудрено, что все с нетерпением ждали его дуэта. Началось второе отделение; оркестр что-то проиграл, потом бургомистр взял дочь за руку, подвел ее к юноше и сказал, подавая ему ноты: «Молодой друг, не угодно ли будет вам начать?» Молодой человек захохотал, чавкнул зубами, вскочил и бросился на эстраду. Органист стал отбивать такт и подал знак начинать. Племянник заглянул через очки в ноты и испустил пронзительный звук. «Два тона ниже, голубчик, два тона ниже!» — крикнул ему органист.
Но, о, ужас! Племянник скинул башмак и швырнул им в голову органисту, да так ловко, что пудра облаком взвилась. Видя это, бургомистр подумал: «Ай, ай, это его органический припадок», бросился к нему, схватил за шею и отпустил немного галстук. Молодому человеку только хуже стало. Он уже заговорил не на немецком языке, а на каком-то странном, которого никто не понимал, и пустился в припрыжку по зале. Бургомистр был в отчаянии от такой неожиданной помехи; он решил совсем снять галстук с молодого человека; с тем, очевидно, приключилось что-то особенное.
Но не успел он прикоснуться к нему, как отскочил в ужасе: вместо человеческой кожи вкруг шеи оказался темно-бурый мех! А племянник скакал все выше и выше, залез своими чудными перчатками — он никогда не снимал их — в волосы, рванул их… Завитой парик полетел в лицо бургомистру, а на голове племянника показался тот же бурый мех.
Он скакал через столы и скамьи, опрокидывал пюпитры, топтал скрипки и кларнеты, одним словом, вертелся как бешеный. «Ловите его, ловите!» — кричал в исступлении бургомистр, — «он с ума сошел, ловите его скорее!»
Не тут-то было! Племянник стащил перчатки, а под перчатками оказались когти, которыми он всех хватал за лицо и пребольно царапал. Наконец, одному охотнику удалось овладеть им. Он схватил его за руки и прижал так, что тот только ногами дрыгал и кричал хриплым голосом. Вокруг собралась толпа; все смотрели на странного молодого человека, который теперь совсем не походил на человека. Подошел вместе с другими один господин, очень ученый, у которого был свой естественно-исторический кабинет и всевозможные чучела; подошел ближе, внимательно осмотрел его и воскликнул: «Господи! Да как вы это допустили зверя в свое почтенное общество, милостивые государи и государыни? Ведь это обезьяна, Homo Troglodytes Linnaei, отдайте мне его, сейчас шесть талеров дам и набью из него чучело для кабинета».
Как описать негодование горожан! «Что? Обезьяна? Орангутанг в нашем обществе? Молодой англичанин простая обезьяна?» — кричали все. Никто и верить не хотел, никто ушам своим не доверял. Мужчины бросились осматривать племянника: он был и остался самою естественною обезьяною.
— «Но это прямо невозможно!» — кричала бургомистерша. — «Сколько раз он мне стихи читал? Сколько раз он, как самый настояний человек, обедал у нас?»
— «Что?» — волновалась докторша. — «Да ведь он пил и ел с нами, не раз курил и спорил с моим мужем».
— «Да что вы, как это возможно!» — вступались мужчины: — «ведь он в кегли не раз с нами играл, не раз как равный с равными спорил о политике».
— «Не может быть», — чуть не плакали девицы. — «Да ведь он на всех наших балах танцевал! Обезьяна, обезьяна! Это просто наваждение какое-то!»
— «Да, да, дьявольское наваждение и колдовство», — сказал бургомистр, подавая галстук племянника. — «Посмотрите, все волшебство в этом платке и через него он всем нам стал мил. Видите, там эластичный пергамент, а на нем странные знаки. Полагаю, что по латыни; кто сумеет прочесть?»
Главный пастор, человек очень образованный, который не раз играл в шахматы с несчастною обезьяною, подошел, прочел пергамент и сказал:
— «Да, да, это чертовский обман, почти колдовство», — продолжал он, — «и подлежит строгому наказанию!»
Бургомистр был того же мнения и тотчас же направился к дому старого господина. За ним шесть солдат несли обезьяну. Решено было тотчас же допросить незнакомца.
