Корнуэлл нагнулся над столом, не притрагиваясь к так называемым фотографиями. На него смотрели цветные рисунки — изображения домовых, гоблинов, фей, танцующих на волшебных лужайках; Адские Псы со своими вызывающими ужас ухмылками, двухэтажный дом, стоящий на холмике, рядом с которым через ручей был перекинут каменный мостик. Невольно Корнуэлл взял в руки изображение дома и поднес его к свету, чтобы лучше рассмотреть.
— Дом Ведьмы, — сказал Джонс.
— Но это же картина, — взорвался Корнуэлл. — Точнее, миниатюра. При дворе многие художники рисуют такие картинки для часословов и для другого прочего. Поля украшают виньетками из цветов, птиц и насекомых, что, на мой взгляд, делает их интереснее. Над каждой такой работой они трудятся долгие часы, не считаясь ни с чем — только бы сделать первоклассную картину.
— Смотрите внимательнее, — сказал Джонс. — Видны ли тут следы кисти?
— Это ничего не доказывает, — упрямо сказал Корнуэлл. — На миниатюрах никогда не видны следы кисти. Художники работают так старательно, что и волоска от кисти не заметишь. И все же, по правде говоря, тут есть некоторая разница.
— Вы чертовски правы, говоря о разнице. Я использую вот этот аппарат, — сказал он, кладя руку на странный черный предмет, лежавший на столе, — а также другие, чтобы сделать эти снимки. Я нацеливаю машину и нажимаю кнопку, которая открывает защелку. Сквозь нее можно увидеть кадр, который заснимет камера. Точнее говоря, она становится твоим вторым глазом.
— Волшебство, — сказал Корнуэлл.
— Опять о том же! — недовольно воскликнул Джонс. — Говорю тебе, что волшебства тут не больше, чем в мотоцикле. Это наука. Техника. Это способ.
— Наука — это философия, — возразил Корнуэлл. — И ничего, кроме философии, которая упорядочивает хаос во вселенной, пытается внести в него смысл. Без философии ты не смог бы делать такие вещи. Но тут волшебство.
— А где твое непредвзятое восприятие, о котором мы говорили? — спросил Джонс.
Бросив снимки, Корнуэлл выпрямился, застыв в ярости.
— Ты привел меня сюда, чтобы посмеяться надо мной, — и в голосе его была смесь гнева и горечи. — Ты хочешь унизить меня, демонстрируя величие своего волшебства, и в то же время говоришь, что тут никакого волшебства нет. Почему ты хочешь, чтобы я предстал перед тобой маленьким и глупым?
— Ничего подобного! — опять воскликнул Джонс. — Уверяю тебя, ничего подобного! Я хочу, чтобы ты понял меня. Очутившись здесь впервые, я попытался все объяснить маленькому народцу. Даже Сплетнику, тупому и невежественному. Я хотел внушить им, что ни чарами, ни магией я не владею, но они отказывались понимать меня и продолжали настаивать, что я самый настоящий волшебник. И тогда я прикинул, что есть известные преимущества в том, чтобы тебя считали волшебником, и бросил свои попытки. Но в силу некоторых причин, которых я и сам не понимаю, мне нужен человек, который в конце концов хотя бы выслушает меня. И я подумал, что именно ты, ученый, сможешь стать таким человеком. И я должен хоть попытаться честно рассказать о себе, Должен признаться, что мне как-то не по себе, когда я вынужден представать в той роли, которая мне не свойственна.
— Тогда кто же ты? — спросил Корнуэлл. — Если ты не маг, то кто же ты?
— Я человек, — ответил Джонс, — который лишь чуть-чуть отличается от вас. Мне довелось жить в мире, отличном от вашего.
— Ты болтаешь об этом мире и о том мире, — сказал Корнуэлл, — но есть только один мир. Есть только один мир, и в нем находимся мы с тобой. Ты не говоришь только о Царстве Небесном, но трудно поверить, что ты явился оттуда.
— О, черт! — воскликнул Джонс. — Какой во всем этом смысл? Я должен был это знать. Ты так же упрям и тупоголов, как и все остальные.
— Тогда расскажи о себе, — в свою очередь воскликнул Корнуэлл. — Ты все время утверждаешь, что ты — другой. Так расскажи мне, кто ты на самом деле.
