— Эти двое от любви когда-нибудь слопают друг друга, — хмыкнул Мишка.
— В следующий раз лучше присматривай за своим песиком, — сделал ротмистр замечание Тонде. — Вчера вечером он влез к нам в машину, сожрал у поручика ужин, а потом уснул за задним сиденьем. Дежурные всю ночь глаз не сомкнули — этот твой барбос непрерывно скулил под дверью. — Милиционер повернулся к нам, поднял четыре пальца. — За ночь пес умял четыре ломтя хлеба с маслом и колбасой, выпил термос кофе и еще пол-литра пива. Покуда было что жрать, вел себя тихо, но как только у дежурного кончились запасы, заскулил опять — и так до утра. Да, еще слизнул тридцать кусков сахара, которые секретарша держит для кофе. Невероятно, но факт.
Мужчина из розыска, которого Еничек назвал поручиком, с печальной усмешкой добавил:
— Жена дала мне вчера с собой десять картофельных оладьев, мое любимое кушанье. Он их тоже слопал вместе с полиэтиленовым пакетом.
Хотя на наших лицах изображалось возмущение ненасытностью Тондиного пса, но внутри у нас все сотрясалось от хохота. Алена душила приступ смеха тем, что щипала меня за спину, Ивана покусывала костяшку пальца, а Станда, как всегда, когда хотел сохранить серьезность, сосредоточенно раскуривал сигарету.
Счастливое выражение на Тондиной физиономии сменилось виноватым.
В его объятиях резвилась, блаженствуя, Толстая торпеда, а поручик притворно хмурился.
— Но… — пытался что-то высказать Толстый волк. — Но… значит… если… я, вероятно, должен буду заплатить, да?
Поручик замялся и дотронулся подушечкой указательного пальца до кончика носа.
— Как скажет начальник, — ответил он.
— А может, сделаем так: я бы натер картошки, а Ивана испекла бы вам оладьи? — осторожно спросил Тонда.
— Почему же нет, вполне пойдет, — согласился поручик, — но как быть с нашими дежурными? У них съедено больше, чем у меня.
— А может, и они тоже взяли бы лепешек, а? — размышлял Тонда. — Если бы мы послали им — ну, скажем… Как вы сами думаете, сколько?
Работники службы госбезопасности переглянулись и запрокинули головы.
— Десять? — прикинул первый.
— Пятнадцать, — сказал ротмистр Еничек. — И это, если не учитывать тридцати кусочков сахара.
— Тогда, значит, двадцать, — внес поправку поручик. — Так мы возместим и секретаршины убытки.
Тонда опустил Толстую торпеду на землю, вытер тыльной стороной ладони вспотевший нос и повернулся к замку.
— Тогда… тогда я сейчас же иду тереть картошку, — грустно сказал он.
Только за Тондой закрылись двери, двор огласился взрывом хохота. Алена повалилась на траву и как помешанная стала молотить по ней руками, Станда с Иваной стояли обнявшись и хохотали, уткнувшись друг другу в плечо, Мишка паясничал перед Толстой торпедой, а стражи порядка покатывались со смеху. Только профессор Гибш делал вид, что это его не касается, а когда веселье улеглось, тихо сказал:
— Удивляюсь, как вы можете так подшучивать над этим пареньком. Он честный добряк и не заслуживает такого отношения. А вы… — Он обращался ко мне, Алене и Мишке. — Если вы настоящие друзья, то не дадите ему одному крутиться на кухне и придете на помощь.
Как вы думаете, мы пошли? Пошли, только не сразу, потому что сперва хотели узнать, найдется ли портрет Тициана, а потом уже пошли.
И без всяких отговорок.
