Подростку провели цикл уколов, и – о чудо! Ребенок выздоровел. В лабораторию потек ручеек несчастных. Боярские и Ладожский были очень осторожны, брали только тех, кто одной ногой стоял в могиле. В случае летальных исходов родственники не предъявляли претензий. Денег ученые не брали, они начали это делать только после перестройки, когда государственное финансирование лаборатории сошло на нет, а им перестали выплачивать зарплату. Финансовые дела предоставили вести Ладожскому, жадному до крайности. Герман Наумович не растерялся и взвинтил цены. Ученые начали прилично зарабатывать, но если Боярские не думали о деньгах и жили достаточно скромно, то Ладожскому все было мало. Жадность его становилась патологической, ему было жаль потратить копейку даже на себя. Он просто складывал доллары в сейф, который установил дома, и не упускал малейшей возможности приумножать заначку.
Умер Кирилл. Честно говоря, его смерть скорей обрадовала, чем огорчила сообщников. Дело в том, что, старея, Кирилл-Гюнтер делался невыносим. Последнее время он начал вести дикие разговоры.
– Мы стоим на пороге великого открытия, – вещал Кирилл, – как только доведем исследование до конца, мигом опубликуем данные и сообщим всем наши подлинные имена.
– Ты с ума сошел! – испугалась Мария Григорьевна. – Зачем?
– Мир должен знать, что спасение ему принес немец! – с пафосом заявил Кирилл.
Неизвестно, как бы он повел себя дальше, но тут его свалил инсульт, и Кирилл умер.
Мария Григорьевна поплакала и успокоилась. Еще раньше скончалась жена Валерия, Соня…
– Эй, – подскочила я, – она сама умерла?
Куприн кивнул.
– В череде смертей эта естественная. У Софьи Николаевны случился шок от укуса. Бывает такое.
– Так и думала! – воскликнула я.
– По-моему, ты слишком много думаешь, – на полном серьезе заявил Олег. – Значит, Боярские остались вдвоем, если считать еще и Ладожского, то в лаборатории теперь трудилось только трое, рабочих рук не хватало, и Мария Григорьевна решила, не посоветовавшись с Валерием, привлечь к делу свою старшую дочь Аню и зятя Николая. Они казались ей крайне подходящими кандидатурами: молодые, талантливые ученые, к тому же самые близкие родственники, тайна не уйдет из семьи.
Сначала Аня и Николай с радостью согласились, но через несколько дней, когда им стало ясно, где, кто и на ком начал проводить первые исследования, юноша и девушка пришли в ужас. Николай заявил теще:
– Скажите спасибо, что сегодня вечер пятницы! У вас есть время, чтобы насушить сухарей! В понедельник пойду в ФСБ! Вы – убийцы!
Николай не знал, что приемная Федеральной службы безопасности работает круглосуточно, и, вместо того чтобы бежать туда сломя голову, подхватил Аню и унесся на дачу.
Мария Григорьевна в страшной тревоге позвонила Валерию. Тот кинулся следом за племянницей и ее мужем, прихватив с собой бутылочку «Арбатского» с растворенным в нем ядом. И что было потом?
– Он задвинул заслонку, и дым пошел в избу, – тихо сказала я. – Каким-то образом обманул молодых людей, втерся к ним в доверие, предложил выпить…
– Именно, – подтвердил Олег.
– Он убил племянницу! – воскликнула Томочка.
– Во-первых, она ему не родная по крови, – вздохнул Куприн, – только по документам, а во-вторых, думаю, если бы Аня даже являлась его дочерью, Валерий не остановился бы. Ведь опасность угрожала лаборатории.
Мария Григорьевна, такая же фанатка, как и Валерий, спокойно перенесла смерть Ани и Николая. Им предложили такое дело, как работа над лекарством от рака, а эти люди заартачились. Мария Григорьевна выбросила из головы все мысли о глупой дочери и зажила спокойно.
Но потом опять пришла беда. Вернее, сначала она показалась праздником. Люба, младшая девочка Боярской, вышла замуж за Игоря. Примерно через месяц после свадьбы зять предложил теще сходить в ресторан, вдвоем, без Любы. Слегка удивленная приглашением, Мария Григорьевна согласилась. Приехали в крошечный, совершенно пустой кабак, и Игорь без всяких обиняков выложил:
– Сначала машина, потом квартира, затем ежемесячное содержание.
– Ты наглец! – вскипела Мария Григорьевна. – Завел семью – изволь сам и обеспечивать! Машина! Квартира! Да у меня и денег-то нет!
И тут Игорь стал спокойно рассказывать. У Боярской чуть не случился удар. Парень откуда-то узнал правду про Горнгольц.
– Чушь, – попыталась сопротивляться Боярская.
Но Игорь только усмехался:
– У вас под мышкой татуировка! Откуда?
– Я никогда не скрывала, что сидела в лагере Горнгольц, – деланно равнодушно ответила Мария Григорьевна, – тебе об этом тоже великолепно известно. Фашисты клеймили заключенных.
Игорь усмехнулся:
– Можете вешать лапшу на уши кому угодно, но не мне, историку, который как раз занимается изучением жизни узников концлагерей. Номер у вас на запястье – это клеймо, а под мышкой – группа крови, наколка эсэсовцев. Вы – Лиззи Виттенхоф и станете платить мне за молчание.
– Ты сумасшедший! – прошипела Мария Григорьевна. – Я Анна-Мария Зайцевская!
И тут Игорь вытащил из кармана пожелтевшую, смятую на сгибах бумажку.
– Вот смотрите, но только из моих рук.
