Когда-то слышал, что для лучшего управления боем, для победы, необходимо довести до каждого бойца его маневр. Что же, вот и объяснил — как смог...
— Первак, спасибо тебе за помощь.
Ещё юношеские, практически гладкие щеки отрока младшей дружины покрылись краской от смущения, но голубые глаза молодого воя радостно засияли! По-доброму усмехнувшись в душе, я попросил парня:
— А теперь поспеши к Гордею, голове стрельцов наших, да передай мой наказ: срезней зря не тратить, против этих витязей бесполезно. Пусть готовят все стрелы грененые да с наконечниками-шилом, да ждут, когда мы за надолбы отступим и врага к лучникам хотя бы боком обратим... Понял, о чем я толкую?
Отрок часто закивал:
— Как не понять, воевода?! Все понял!
— Ну, а раз все понял, то беги, выполняй...
Отослав ординарца, я вздохнул чуть свободнее. Ответственность у меня в сече за всех воев — да этот все же ребёнок практически, хотя и успел уже пролить в бою кровь поганых... Пусть ещё поживет. Хоть немного...
Враг тронулся вперёд плотной колонной, выставив перед собой копья. А вот у моих младших дружинников копий нет, подавляющее большинство их конные лучники... С досадой цокнув языком, я с сильным волнением воздел глаза к небу — и тут же встретился со спокойным и по-неземному умиротворенным взглядом вытканной на стяге суздальцев Богородицы. Кажется, это тот самый образ "Знамение", явленный войску Андрея Боголюбского на стенах Новгорода... Запал же он владимирским ратникам в душу! Не отрывая взгляда от лика Божьей Матери, я одними губами, но с чувством прошептал короткую просьбу:
— Помоги нам...
Аланский вождь Дауг неотрывно смотрел на развивающийся над строем русов стяг с ликом Богородицы, а губы его безмолвно шептали, все время повторяя:
— Прости нас... Прости нас! Прости...
Словно спасаясь от жгущего душу взгляда Небесной Царицы, он невольно посмотрел на ставку темника — и алана всего аж перекосило от омерзения! Столь резким и разительным был контраст между стягом невольных врагов-единоверцев с ликом Божьей Матери — и бунчуками язычников с их конскими хвостами...
Дауг никогда не был сторонником союза с монголами — он был их врагом. Его отец пал в сече с погаными семнадцать зим назад, прикрывая собой последнего музтазхира Алании Хаса. А воины Дауга ещё летом яростно дрались на подступах к Магасу — его род сохранил верность наследникам музтазхира. Дауг думал, что не выживет, что мужчин его рода всех перебьют, прижав к горам — там аланы встали на пути татар живым щитом, прикрыв отступление беженцев в столицу... Но когда воинов вождя осталась уже жалкая горстка, всего полторы сотни, монголы предложили Даугу и последним мужам его рода жизнь в обмен на верную службу. Предложили через передших под их руку предателей...
И после всех сражений и испытаний, выпавших на его долю, смертельно уставший вождь вдруг почувствовал, что внутри его что-то сломалось. Что подточенная последними испытаниями воля уже не столь сильна — как и его готовность погибнуть за правое дело... Что они, ещё совсем недавно имевшие крепость камня, отступают перед страстной жаждой жизни! А последняя жарким пожаром вспыхнула в его душе, когда появилась вдруг возможность спастись...
И Дауг стал предателем, пытаясь оправдать свое решение стремлением спасти уцелевших воинов... Он стал одним из сотен, тысяч предателей, переметнувшихся под руку монголов после поражения — и составивших большую часть татарских тумен в походе к последнему морю.
Однако душа вождя бродила, сильно бродила. Ещё тогда, в горах родной Алании он решил, что при штурме столицы развернёт свое оружие против завоевателей. Тем более, что в городе могли укрыться и его семья, и семьи его воинов — коли родичи успели добраться до Магаса с прочими беженцами... Однако осаду горной крепости поганые быстро свернули, спешно перебросив тумены на север... Долгий, изматывающий путь и жизнь среди татар и вчерашних противников из враждующих с его тейпом родов примирили Дауга с его положением. Ради русов умирать он не собирался... Однако предательское истребление дружинников, следующих с татарами, разбудило только-только притухшую ненависть к завоевателям — столь мерзкий поступок был достоин самого сурового наказания! И оставаясь среди татар, продолжая служить им, вождь все сильнее ненавидел их, все сильнее презирал самого себя... А картины последующего разграбления и истребления мирного населения русов, столь схожие с картиной разорения Алании, лишь сильнее обострили бурлящие в душе вождя чувства...
И вот сегодня он смотрел на горстку витязей, бросивших вызов многотысячной тьме татар. Смотрел и невольно вспоминал свой последний подвиг... Воины его рода так же крепко стояли — и умирали, не стронувшись с места...
Но что-то в душе Дауга подсказывало ему: русы не сложат оружие до самого конца. Этим нартам хватит воли и решимости выстоять и погибнуть — но не сдаться! Алан восхищался их мужеством и в сердце жестоко корил себя за собственную слабость и бесчестие...
