Орлов ушел на двух оленьих нартах с двумя гиляками в середине января. Через месяц Бошняк в сопровождении толмача Позвейна и казака Семена Парфентьева направился на Сахалин с главной целью – найти месторождение каменного угля возле селения Дуэ и выяснить, возможна ли его добыча и удобная погрузка на суда. Ему вменялось также собрать сведения об острове и его населении, в первую очередь, как оно относится к Японии и Китаю; дознаться, жили ли действительно на Сахалине русские моряки и не поднимали ли они российский флаг. Гости с Сахалина упоминали большую реку Тымь – значит, надо осмотреть и ее.
Ну и, разумеется, нужны сведения о появлении иностранных судов.
Буквально на другой день после Бошняка Невельской отправил на собаках мичмана Чихачева и тунгуса Афанасия на реку Горин и далее к селению Кизи. В Кизи он должен был встретиться с приказчиком Березиным и топографом Поповым, которые с тремя казаками ушли на двух нартах вверх по Амуру проводить расторжку с аборигенами, передать с Березиным донесение о проделанной работе, а самому с Поповым идти к заливу Нангмар – уточнить, действительно, тот ли это залив, который Лаперуз назвал Де-Кастри, весновать там, дождавшись открытой воды, купить у гиляков лодку и на ней вернуться в Петровское.
Таким образом, четырьмя группами Геннадий Иванович охватил огромную территорию Нижнего Приамурья и Сахалина. Каждая из них, в соответствии с заданием, вела скрупулезную съемку местности, наблюдение за ледовой обстановкой на Амуре и море, общалась с населением, знакомясь с их образом жизни и выявляя возможные случаи появления чужих кораблей и, разумеется, китайцев и маньчжуров.
И только-только ушла последняя группа, как прибыла первая зимняя почта из Аяна, которая добиралась до Петровского аж больше восьмидесяти дней. И с ней пришли письма: из Петербурга (от 4 июля) и Иркутска (от 15 сентября). В обоих был запрет на исследования края дальше Николаевского поста.
2
Генерал-губернатор гневался.
Весь красный, взъерошенный, он молча бегал по гостиной, а Екатерина Николаевна сидела в стороне, на диванчике, с вышиваньем в руках – с некоторых пор ей понравилось возиться с иголкой и цветными нитками – и, посматривая на мужа, всегда готовая откликнуться на его обращение к ней, занималась своим нехитрым делом.
Она очень не любила, когда муж молчал, переживая какие-то неприятности внутри себя, и его метания при этом называла «беганьем по потолку». Когда она впервые так ему сказала, он очень удивился:
– Почему по потолку?
– Потому что ты в такой момент все видишь… как это сказать?.. вверх торьмащками.
Катрин выговорила слово так смешно, что Муравьев захохотал:
– Хорошо, хоть не тюрьмашками, – а, просмеявшись, еще прыская, пояснил: – Вверх тор-маш-ками, Катюша, это значит – вверх ногами. А если я бегаю по потолку, то вверх ногами-то именно я, а не то, что вижу.
– Какая разница! – Катрин махнула на него рукой. – Все равно ты видишь не так, как на самом деле.
– А ведь и верно: главное при этом – как вижу я, а не как на самом деле, – задумчиво сказал Николай Николаевич. – И получается – вижу неправильно. Да-а, здорово ты меня приложила!
Катрин смутилась:
– Прости, я не поняла – куда тебя приложила. Или – к чему? Русский язык иногда бывает очень трудный.
Муравьев улыбнулся:
– Ну, ты с ним неплохо справляешься. Куда лучше, нежели Элиза. А я выразился иносказательно. Приложила – значит, пояснила, что я не прав.
– Когда тебе плохо, ты не молчи, Николя. Когда ты молчишь, я не могу понять, что тебя беспокоит, и ты от меня далеко. А мы должны быть вместе. Всегда и во всем.
– Ты очень хорошо сказала, моя дорогая! Вместе всегда и во всем. Я постараюсь тебя не беспокоить. – Он нежно поцеловал жену в губы, она мгновенно ответила, и его, как всегда, пронзило раскаленной иглой сверху донизу. Больших усилий стоило сдержаться.
А выраженьице это острое с той поры осталось. И Муравьев даже сам иногда так о себе говорил: мол, бегал по потолку.
Вот и сейчас он «бегал по потолку», а Екатерина Николаевна ждала, когда он выдохнется. Гнев его не мог обрушиться на кого-то конкретно – за себя она никогда не боялась, – значит, можно не вмешиваться. Успокоится – сам скажет.
Так и вышло.
Через несколько минут Николай Николаевич, пробегая мимо склонившейся над вышивкой жены, вдруг остановился, чмокнул ее в склоненную головку и, развернувшись, уселся рядом. Катрин подняла на него глаза и улыбнулась.
– Нет, ты представляешь, Катюша, – заговорил он, еще возбужденно, но уже без красных пятен на лице, – Невельской опять лезет на рожон! Пишет мне о скорейшем занятии заливов и бухт до корейской границы: мол, по весне к побережью иностранцы наведываются, и надо им дать укорот…
– А ты что, не веришь Геннадию Ивановичу?
