Она говорила звонким голосом, его услышали все и, похоже, поразились ее мужественной уверенности. Мужчины перестали ругаться, женщины – рыдать, дети – капризничать. Все как-то сразу успокоились, стали действовать более четко и слаженно, и дело пошло гораздо быстрее.
К вечеру всё, что было возможно, доставили на борт «Байкала». Из продовольствия не удалось спасти лишь половину сахара и соли. На последней шлюпке барк покинули Невельские, Мацкевич, Бошняк и офицеры «Шелехова». Владимир Ильич со слезами на глазах смотрел, как его корабль, потеряв человеческую поддержку, оседает, переставая сопротивляться возрастающему волнению моря.
Ночь прошла в тревоге. Ветер усиливался, волны становились круче. Перегруженный «Байкал» постанывал под их ударами, но держался. Под утро начался прилив – в этом районе Охотского моря он достигал пяти-шести метров, – и вскоре транспорт ощутимо качнуло с носа на корму: это означало, что он снялся с мели. Крики «ура!» отметили это замечательное событие, а заодно и восход солнца, которого так недоставало накануне. Однако радость была омрачена картиной разваливающегося барка: он уже уронил мачты, все, что могло плавать, качалось на волнах, в том числе и мебельный гарнитур Невельских. Катенька горькими слезами провожала постепенное погружение в глубину драгоценных шкафов и комодов: она достойно перенесла катастрофу корабля, но катастрофу уюта ее душа перенести не смогла.
Тем временем на «Байкале» подняли бом-кливер и мидель-кливер [64] , и он начал медленное движение к входу в залив. Невельской в подзорную трубу обозревал мыс и кошку, отделяющую залив от моря, но зимовья видно не было. Однако он заметил нечто другое.
– «Охотск»! В заливе стоит «Охотск»! Значит, его не сожгли!
Мацкевич тоже схватился за трубу и подтвердил:
– Точно, там корабль. Хотя, может быть, не «Охотск», а кто-то другой?
– Может быть, – неохотно согласился Геннадий Иванович. – Но будем надеяться на лучшее.
И, словно в подтверждение его надежды, из-за мыса вывернулись две шлюпки, летящие, как на крыльях, на мерных взмахах весел. В первой на носу стоял Дмитрий Иванович Орлов, во второй – незнакомый Невельскому лейтенант, как выяснилось чуть позже, когда они поднялись на борт «Байкала», – командир «Охотска» Петр Федорович Гаврилов.
Оказалось, в Петровском все в порядке, никто ничего не сжигал, байдара с поисковой группой добралась до зимовья лишь накануне вечером, и с утра Орлов планировал выйти навстречу, а тут как раз все и совпало.
– Что ж вы, лейтенант, нас подвели? – укорил Невельской Гаврилова. – Мы вас так ждали в Аяне!
– Виноват, господин капитан первого ранга, – смутился загорелый тридцатилетний моряк. – Осенью льды затерли выход из залива, пришлось зимовать. Льдами же побило обшивку, до сих пор на ремонте.
– Зато команда «Охотска» помогла нам в строительстве, – сказал Дмитрий Иванович. – Теперь у нас три дома для размещения товаров и команды, а мы с вами, Геннадий Иванович, будем делить флигелек – по комнате на семью. – Он оглядел толпящихся на палубе и со вздохом добавил: – Однако теперь надо будет строить еще.
…«Байкал» вошел в залив и малым ходом направился к берегу. Екатерина Ивановна стояла на полубаке и смотрела на открывшуюся ее глазам панораму – полукругом серо-коричневая полоса галечника, омываемая накатными волнами, дальше – темно-хвойный и местами лиственный лес, за ним синели сопки, переходящие в головершинные горы, многие из которых покрывали снежные шапки. На фоне леса виднелись постройки; на берегу стояли люди – человек двадцать – двадцать пять.Здесь ей предстояло прожить четыре долгих года. Все познать и все преодолеть. Рядом и вместе с любимым мужем.
Владимир Николаевич Зарин даже предположить не мог, какой гнев у генерал-губернатора вызовет его сообщение о том, что Невельской уехал в залив Счастья с молодой женой. Лицо Муравьева мгновенно покрылось красными пятнами, руки вцепились в подлокотники кресла, рыжеватые усы и бакенбарды встопорщились.
– Я же просил, настоятельно просил и вас, и Геннадия Ивановича не пускать ее.
– Ну, Николай Николаевич, не могли же мы держать ее силой. Она и мысли не допускала остаться тут соломенной вдовой.
– Какой еще, к черту, соломенной вдовой?! – заорал Муравьев. – Она там и месяца не проживет – начнет чахнуть! Вы что, согласились на погибель ее отправить?! Она будет болеть, Невельской возле нее сидеть – он же не сможет ее оставить в беспомощном состоянии! – а дело, важнейшее государственное дело будет стоять?!! Англия, того и гляди, войну начнет, а у нас ни Камчатка, ни Амур ничем не защищены! Вы это понимаете, дорогой мой друг и товарищ?! Вы, двое, поддались взбалмошной девчонке, более того, не выполнили мой приказ…
– У вас была просьба, – вставил Владимир Николаевич, с трудом сохраняя спокойствие.
– Настоятельная просьба! А настоятельная просьба генерал-губернатора означает приказ в деликатной форме – это вы должны понимать, милейший Владимир Николаевич!
