Нашел же Ребиндер, кого в свои агенты завербовать, – матерого английского шпиона! Ах, Николай Романович, Николай Романович, как же ты так обмишулился-то? Или, наоборот, – хорошо знал, кого вербуешь? Или – даже сообщил, кого ждать? Пока Вагранов с Черныхом кругаля выписывали, чтоб зайти врагу в тыл, тебе от Кяхты до Маймачина только шаг шагнуть, а уж курьера послать – дело плевое.
Или – Остин сам узнал старого знакомца в лицо, а потом проследил, где он обосновался, да и сообщил Кивдинскому, что по его душу ангелы прилетели. Догадаться-то ума большого не требуется.
Эти мысли промелькнули в голове мгновенно, все чувства обострились, тело напряглось.
– Что скажешь, поручик? – захохотал один из бородачей, тот, который помельче, и Вагранов узнал и его: Григорий Вогул. Выжил, значит, сукин сын!
Иван Васильевич, не отвечая, нащупал правой рукой за пазухой кожушка рифленую рукоять кольта и осторожно взвел курок. Второй кольт подождет. Шесть патронов – может хватить на всех, надо только сбросить собачье одеяло, а оно, как на грех, довольно плотно замотано вокруг тела. Семен скорее всего убит – не в воздух же делали выстрелы незваные «гости» – и рассчитывать можно только на самого себя.
Но тут ему помогли сами лиходеи.
– Вставай, гостенек дорогой, – подал голос Кивдинский. – Погутарим перед расставаньицем – зачем прибыл и от кого. Хотя, хочешь, угадаю? Генерал тебя прислал, друг мой разлюбезный посчитаться надумал.
Пока он говорил, Вагранов левой рукой распутывал одеяло, готовясь к тому, чтобы вскочить и стрелять, по возможности одновременно. Вызвать переполох, а затем бежать в степь. Если не получится положить всех.
Второй бородач не выдержал его возни, наклонился, чтобы подсобить, и на пару секунд перекрыл своим телом нацеленность ружья Вогула. Но этих секунд Вагранову хватило выдернуть руку с кольтом из-за пазухи и выстрелить бородачу в лицо – тот, как отброшенный, рухнул Ивану на ноги. Второй выстрел – в Вогула – получился бесцельным: бывший комбатант ловко увернулся, но поскользнулся и упал. Следующим выстрелом штабс-капитан уложил Кивдинского; Остин, уронив факел, отскочил сам и тоже бросился на землю.
Упав в снег, факелы погасли; слабые желто-голубые язычки огня, перебегавшие по углям костра, не могли осилить навалившийся мрак, и это было Вагранову наруку.Иван потерял бесценные мгновения, выпрастывая ноги из-под медвежьей туши бородача, и прицельно стрелять ему уже было некогда – требовалось немедленно уходить. Бабахнув еще пару раз наугад, он перекатился с открытого места под кусты околка, ужом проскользнул под ними, развернулся, чтобы высмотреть цель у костра, и тут же грохнул выстрел – пуля срезала ветку над самой головой. Вторая, из револьвера – явно от Остина, – щелкнула в ствол березки в полуметре от плеча. Он успел заметить, что стрелявшие укрываются за телами «медведя» и Кивдинского. Поняв, что вспышки ответных выстрелов сразу выдадут его местонахождение, Иван счел за разумное уносить ноги подобру-поздорову. Перекатом он вывалился на лед речушки, вскочил и, низко пригибаясь, побежал, надеясь укрыться за поворотом. И тут ему дважды не повезло. Во-первых, не было поворота, а во-вторых, как нарочно, в густой пелене облаков образовался прогал, и луна, до того почти совсем невидимая, вдруг царственно выплыла, щедро излив на заснеженную землю целую реку голубоватого света. В этом коварном свете темная фигура человека, бегущего на белом фоне реки, стала четко видна. И немедленно грохнул выстрел из штуцера. Фигура на мгновение как бы всплеснулась вверх и, тут же опадая, распласталась на снегу.
А за триста верст по прямой от Маймачина генерал-губернатора Муравьева что-то ударило во сне в левый висок и отдалось столь резкой болью во лбу, что он застонал и проснулся. Долго лежал, прислушиваясь к разламывающему скрежету в голове и колючему трепету в левой стороне груди, и почему-то думал о Вагранове.
«1851 год закончился для нас весьма важным обстоятельством, имевшим непосредственное влияние на безопасность и направление наших исследований, а именно: в Петровское явились два гиляка и тунгус с жалобой на гиляков селения Войд (верст 20 выше Николаевского, на левом берегу Амура), отличавшихся от других буйством и дерзостью, и на маньчжуров, приехавших в это селение. Они говорили, что их ограбили, прибили, подстрекали бить русских и распускали слух, что будто бы летом всех русских вырежут».
Невельской перечитал эту запись в своем «судовом журнале» и задумался. «Безопасность и направление исследований» – оно, конечно, верно, однако случай этот имел лично для него особое значение. Он потребовал от начальника экспедиции, больше того – от представителя российской власти, преодоления некой нравственной «голгофы». С настоящей Голгофой она, конечно, не сравнима – ну, так и он не Иисус Христос.
