Вот такие мысли крутились в его голове, то пропадая, то возвращаясь снова и снова, пока он с молодым казаком Семеном Черныхом, сыном вахмистра Аникея, пересекал китайскую границу, по крутой дуге от лесистых сопок Кяхты нехоженой увалистой степью огибая Маймачин. А еще он думал о том, что сам, по своей доброй (или недоброй?) воле взялся за почти безнадежное дело; мало того, что взялся, так сам же его и предложил. Конечно, Николай Николаевич тоже горазд на спешные решения, мог додуматься и без Вагранова, тогда следовало отговорить генерала, а если не получилось бы самому, привлечь на помощь Екатерину Николаевну. Уж она-то, с ее светлым женским умом, сумела бы направить слишком возбужденные мужские помыслы и дела в нужную сторону. Не то что Элиза, которая после рождения сына совсем перестала подпускать Ивана к себе и, похоже, даже радовалась, когда он уезжал в длительные командировки.
Иван Васильевич тяжело вздохнул, вспомнив, что именно Элиза подтолкнула его на авантюру – он уже почти не сомневался, что эта операция есть самая настоящая авантюра, – когда он ей рассказал про сцену в кабинете Муравьева.
А дело было так.
Генерал-губернатор получил из Кяхты сведения, что бежавший из-под ареста и живущий в Маймачине купец первой гильдии Кивдинский стал организатором контрабандного вывоза в Китай золотой и серебряной монеты. Контрабанда эта была и прежде вступления Муравьева в должность главноначальствующего края, купцов вынуждал ей заниматься старый договор о меновой торговле с Китаем: золото и серебро шло как доплата к российским товарам. Но министерство финансов, боясь, что вся дорогая монета уйдет за границу, требовало от Муравьева строжайших мер по пресечению подобного нарушения договора, и генерал добился от правительства права применять к нарушителям военный суд. Первой жертвой стал кяхтинский купец Марков, у которого при обыске нашли 15 тысяч рублей серебром. Его приговорили к лишению всех прав состояния и шпицрутенам, но потом смягчили наказание, и он уже четвертый год сидел в крепости. Были и другие судимые, но все как-то по мелочи, а тут вдруг вышли на крупную птицу. Муравьев даже обрадовался, но вот незадача – Кивдинский за границей и требовать его официальной выдачи было бесполезно: Китай же не враг своим интересам. А тут еще не ко времени пришла бумага из Петербурга с отказом в его ходатайстве о награждении отличившихся чиновников, и радость генерал-губернатора сменилась яростью. Он ни с того ни с сего, из-за какой-то мелочи, накричал на адъютанта Сеславина, сделал выговор начальнику винного стола, зашедшему с докладом о работе винокуренных заводов, а потом и вовсе всех выставил из кабинета и приемной.
– Представляешь, Лиза, – вечером того же дня рассказывал Иван Васильевич, помогая Элизе купать Василька: пока она поливала теплой водой и оглаживала тельце ребенка мягкой рукавичкой, он осторожно двумя руками поддерживал его головку, – даже не пустил к себе Екатерину Николаевну! В бумаге той, похоже, намекнули, что, пока генерал-губернатор не наведет порядок с контрабандой монеты, с ходатайствами может не обращаться…
Василек закурлыкал что-то на своем грудничковом языке, забил ручками и ножками, выплескивая мыльную воду из жестяного корыта, и Вагранов от неожиданности едва не выпустил его головку из рук. Глянул испуганно на Элизу – не рассердилась ли? – но она, не обратив на оплошность никакого внимания, ласково бормотала что-то по-французски, успокаивая озорника.
Потом они вместе окатили малыша чистой водой, укутали в простынку, и Элиза села кормить его грудью, а Иван Васильевич, выставив купальные принадлежности в коридор (чтобы убрала горничная), уселся напротив – в очередной раз полюбоваться картиной кормления: он не признавался Элизе, но в эти минуты она представлялась ему Богоматерью.
– Ну, Николья намекнули, и qu’est-ce qu’il a dit? [73] – спросила Элиза, убедившись, что сын хорошо взял грудь и вкусно зачмокал.
– Что сказал? – Вагранов был уверен, что Элиза, увлеченная купанием, не слышала, что он ей говорит, и потому немного растерялся. – Выругался, конечно… ну, как в армии ругаются. Еще бы не выругаться! Тут же этот, беглый Кивдинский, как заноза… Вот ежели его поймать да посадить в крепость, можно было бы отписать в Петербург о победе над контрабандой.
– Тебье и надо его поймать, – сказала Элиза так спокойно и уверенно, что Иван Васильевич от неожиданности громко сглотнул. – Ты есть contre-espionnage [74] . Это есть твое дьело.
Иван Васильевич всю ночь проворочался без сна, а утром пришел к генералу с предложением выкрасть Кивдинского, привезти в Россию и предать суду. Причем выкрасть по-тихому, чтобы никто не был посвящен в эту деликатную операцию. Учитывая возраст Кивдинского и его комплекцию, для исполнения задуманного потребуется не больше двух человек, то есть должен пойти сам Вагранов и кто-то еще, желательно из казаков, которые не боятся голой степи.
Муравьев выслушал своего верного порученца, походя бросил:
