— Отчего же невозможно? С удовольствием. Ты — добрый человек, а ему так нужна доброта. Он так тебя любить будет, что ты даже не представляешь!.. Да, они живут меньше, и их уход бывает несравним даже с уходом человека — но на то и дал нам их Господь, чтоб они радовали нас и являли нам все то, что должны являть нам люди, но зачастую не делающие этого — верность, преданность, любовь и утешение. Желательно, конечно, чтоб он еще подрос — так-то мы уже бегаем потихонечку, только двигаться назад у нас получается пока гораздо лучше, чем вперед… Но если ты сможешь его выкормить, то будет лучше, если он привыкнет к тебе раньше.
— Ну, ты подскажешь мне, что и как делать, думаю, тут чересчур уж непосильной для меня премудрости нет…
— Конечно, научу. Пойдем, я отдам его тебе.
И вскоре Лев передал Роджеру завернутый в тряпки шерстяной комочек, попискивающий оттого, что его вынули из его привычного обиталища, и сверкающий голубыми глазками-бусинками.
— Вот тебе и друг… — промолвил Лев. Чувствовалось, что он будет скучать по сиротке из горшка.
Джарвис протянул ему несколько монет, но грек отказался, промолвив:
— Я же сказал: это друг. А друзей не покупают и не продают.
— Ну прости!
— Ничего. Дай ему хорошее имя. Будет морской пес.
— Постараюсь… — И, очарованный ушедшим миром Античности, англичанин спросил: — А как звался у вас бог морей… в древности?
— Посейдон…
— Длинновато.
— Я понял… — улыбнулся грек. — Тогда пусть это будет по-римски — Нептун.
— Нептун… — тихо повторил моряк и прижал щенка к груди. Тот, потянувшись носом к колючей бороде Джарвиса, чихнул.
— Живи долго, малыш, и дари любовь и радость, — напутствовал его грек, а Роджеру показалось, что в глазах мужчины сверкнули слезы.
…В установленный срок Зизим отбыл на Родос. Облаченный в расшитые золотом одежды — не иначе изгнанника обрядили подобающим образом в Петрониуме — османский принц прибыл на корабле рыцарей. Далее на шлюпке был высажен на деревянную пристань, ведущую к Морским воротам родосской крепости, где его встретили орденские трубачи. После этого принц и его довольно многочисленный эскорт пересели на коней и были встречены лично магистром д’Обюссоном, также конным, в сопровождении орденских сановников, недалеко от стены, разделяющей две части города — греческую Хору и латинскую Коллакио.
Магистр и принц обменялись рукопожатием, и д’Обюссон лично подтвердил все данные Зизиму гарантии и препроводил в резиденцию "языка" Франции, где высокопоставленному турку были выделены покои. Д’Обюссон сам ввел Зизима внутрь, взяв за правую руку, притом принц лишний раз подчеркнул свое бедственное положение, сказав по-восточному витиевато:
— Не подобает пленнику занимать место хозяина.
Но и магистр не отстал в учтивости:
— Если ты, господин, считаешь себя пленником, то да будет тебе известно, что такие пленники получают первенство везде и во всем, и — дай нам, Господь! — в Константинополе ты будешь иметь столько же власти, сколько сейчас имеешь здесь, на Родосе.
Принца развлекали в рыцарском духе — охотой, турнирами, пирами и музыкой, показывали вырытые из земли после осады прекрасные греческие статуи в магистерских садах, но, как посетовал магистру любитель и ценитель изящных искусств Каурсэн, все это было ему чуждо, и он совершенно не получал никакого удовольствия от всего этого.
— Значит, не любитель принц хорошей музыки? — задумчиво промолвил д’Обюссон. — Ну, найдите более привычного его уху исполнителя, что ли…
Каурсэн постарался и, дабы угодить вкусу Зизима, где-то изыскал турецкого раба, могшего исполнять какой-то варварский фольклор.
— Голос его груб и негармоничен, — сообщал вице-канцлер магистру, — а под аккомпанемент он корчит себе жуткие рожи, да еще и извивается, будто уж на сковороде.
— Выпускай: мы потерпим, а гостю авось и понравится…
И точно — уж этот-то смог угодить принцу (не исключено, что именно этот персонаж запечатлен в парижском кодексе Каурсэна с причудливым музыкальным инструментом, объединявшим три изогнутых трубы).
Но оставим, впрочем, этого высокопоставленного беглеца, дабы обратиться к истории другого. Ни кого иного, как… Лео Торнвилля собственной персоной. Прошло два года с той поры, как безумное отчаяние подвигло его на неудачное покушение на Мизака-пашу и обрекло на муки рабства. Что же пережил он за это время? Поведаем вкратце…
Ни пытки, ни муки голодом и жаждой не смогли заставить Торнвилля работать в Алаийе на отливке пушек, и литейный мастер, дабы не потерпеть убытка, продал упрямого полумертвого раба за какие-то смешные деньги на усадебные работы одному землевладельцу.
