— Он не узнает, — равнодушно сообщил жрец. — А если даже и узнает, то очень скоро это не будет иметь никакого значения.
— Великий царь пошлет войско, и оно разорит твое разбойничье гнездо!
Губы жреца дернулись в холодной презрительной усмешке.
— Твой царь никогда не узнает о твоей судьбе. Но даже пошли он войско, то не думаю, что его лучники смогут отыскать мои владения. Если все же царские воины появятся у этих стен, им никогда не одолеть моих черных витязей. Ну и, наконец, самое главное — вряд ли царя так уж волнует судьба простого воина.
Последнее замечание было справедливым. Сотник решил проглотить его молча и хмуро поинтересовался:
— Твоя рать так велика?
— Нет. Но во всем мире нет никого, кто более велик силой, чем мои витязи.
— Посмотрим! — угрожающе пробормотал мидянин.
— Полагаю, у тебя не будет возможности убедиться в правоте моих слов. Зато тебя ожидает большая честь. Судьба уготовила тебе счастье стать одним из моих воинов.
— Ни за что! — напыщенно воскликнул мидянин и дернулся, попытавшись гордо вскинуть голову. Сковывавшие его цепи звякнули и еще сильнее впились в тело. Сотник мужественно перенес боль. — Ни за что не стану служить тебе! Я — верный слуга царя, и никакими пытками тебе не удастся заставить меня изменить своему господину!
— Я не прибегаю к пыткам, глупец! — В голосе жреца проскользнуло легкое раздражение. — Боль сокращает жизнь, для меня же нет ничего ценнее жизни, которая будет принадлежать мне. Я не буду пытать тебя. Я просто заберу твою жизнь, превратив тебя в одного из чёрных витязей.
Сотник верил в чудеса, но то, о чем говорил жрец, было за гранью его понимания.
— Но если ты отнимешь у меня жизнь, как я смогу служить тебе? Ведь мое тело умрет!
Жрец покачал головой:
— Вовсе нет. Я заберу лишь то, что именуют душой, — непрожитые тобой годы, а взамен наделю твое тело силой. Ты станешь неуязвим и столь могуч, что сможешь ломать пальцами стальные клинки.
— Нет! — закричал сотник, с ужасом вспоминая тех страшных громадных существ, что приковали его к кресту.
— Да, — сказал жрец. — Ты станешь могучим и неуязвимым. Ты будешь служить во славу великого Сабанта.
Брызжа слюной, мидянин завизжал:
— Ахурамазда покарает тебя!
— Мне ли, служившему Ариману, бояться гнева Ахурамазды! — захохотал жрец.
— Нет!!!
Жрец прервал истошный крик мидянина коротким, отрывистым, словно приговор:
— Да.
Вялая прежде рука стремительно метнулась вперед. Острый конец посоха уткнулся в грудь пленника. Сверкнула короткая вспышка. Мидянин, дернувшись, обмяк и безвольно повис на цепях. Из крохотной ранки чуть ниже шеи потекла кровь. Медленная вначале, красная струйка постепенно убыстряла бег, пока не превратилась в яркий ручеек, скользящий по обнаженной груди, животу и сбегающий на землю, а затем по желобу в каменную чашу. Жрец внимательно следил за тем, как теплые язычки жидкости покрывают дно сосуда. Его ноздри жадно вдыхали пряный запах крови, а блеклые льдинки в глазах подтаяли, наполнившись гранатовым соком. Дождавшись, когда ручеек иссякнет, жрец шагнул вперед и ступил в лениво чавкнувшую лужу. Через миг его дыхание участилось, а по лицу разлилось выражение блаженства, равного которому нет на свете. Так оно и было. Ведь нет ничего слаще жизни. А в этот миг жрец поглощал жизнь. Целых тридцать лет жизни, наполненных опасностями и наслаждениями.
Так продолжалось довольно долго. Наконец жрец вернул на лицо прежнюю бесстрастную маску. Он отступил назад и вновь воздел свой посох, на этот раз обратив его к мертвецу набалдашником, представляющим собой пирамиду из уложенных в три яруса двенадцати золотых шариков. Послышалось негромкое гудение. Из верхнего шарика полилось малиновое полупрозрачное сияние, прерывистой волной устремившееся к груди мертвеца, точно к тому месту, где чернела дырочка, отворившая путь смерти. Потоки волшебной энергии вливались в оболочку, еще несколько мгновений назад бывшую человеческим телом. Под влиянием этой энергии холодеющая плоть пришла в движение. Мышцы набухли и покрылись отчетливо различимым рельефом. Кости увеличились в объеме, отчего бывший сотник вырос на целую голову и примерно настолько же раздался в плечах. Скрюченные пальцы превратились в стальные пружины, кожа обрела прочность брони, в которой имелось лишь одно уязвимое место. Там, куда первый раз ударил исторгнутый посохом луч, броня была хрупка, подобно хрустальной пластинке. И наконец, созданное колдовскими чарами существо открыло глаза, устремив взгляд на своего творца. В этом взгляде не оказалось ничего человеческого. Он был наполнен пустотой и безразличием. Ничто не могло обрадовать или опечалить его. Это был взгляд существа, ничего не ждущего от жизни, ибо жизнью существо не обладало.
— Порви оковы! — велел жрец.
То, что недавно было человеком, послушно напрягло налитые энергией мышцы, и стальные браслеты со звоном распались. После этого существо сделало шаг навстречу своему хозяину. Безжизненное лицо не выражало ничего, кроме готовности повиноваться.
Жрец удовлетворенно улыбнулся.
