— Всегда оставляй себе лучшую дурь, — усмехается Гнилозубый. Во рту у него — будто обломки автокатастрофы.
А потом прошла минута, а может, и целый час. Карл и Барри оба здорово обкурились. Небо вращается вокруг них, земля засасывает их вниз, будто тысяча магнитов. Гнилозубый полулежит, опираясь на локоть, хихикает и играет комьями грязи. Бритоголовый и Прыщавый лежат навзничь, будто кто-то повалил их. Но вот Барри зашевелился. Развернувшись, он говорит Карлу, что ему пора домой.
— Погоди… — Карл ползает туда-сюда, пытаясь найти нужное направление — ведущее вверх. Он всюду натыкается на землю, его качает, будто на корабле.
— Пока, ребята, — говорит Барри шпане.
— Пока, амигос, — говорит Прыщавый. — Славно поболтали.
Карл и Барри, шатаясь, бредут по ухабистой земле, спотыкаясь о жестянки, пружины и осколки стекла. Они хихикают, потому что все происходит страшно медленно. А потом вдруг что-то ударяет их сзади, и они валятся на землю.
Их хватают чьи-то руки, переворачивают на спину. Им в лицо дышит Сальный, у него изо рта воняет дерьмом. Сквозь звезды Карл видит, что над ними стоит Бритоголовый — он уже не улыбается, у него в руке металлический прут.
— Извините, парни, — говорит Прыщавый. — Но нам все равно надо вас наказать.
Сальный закатывает рукав Барри повыше, обнажая белую кожу.
— Просто бизнес, ничего личного, — говорит Бритоголовый. И заносит металлический прут над головой.
Сквозь вопли слышно, как трещит рука Барри — это всего лишь негромкий хруст, будто ломаешь пополам батончик “Кит-кэт”. Когда Гнилозубый и Сальный слезают с Барри, он лежит и трепыхается, как рыба, вытащенная из аквариума.
Потом настает очередь Карла. Он пытается оттолкнуть этих парней, но он слишком обторчан. Они прижимают его к земле, прут взлетает над ним…
Но не опускается. Вскоре Карл раскрывает глаза. Шпана — все четверо — глазеют на руку Карла.
— Ни хрена себе, — говорит Прыщавый. — Да этот чувак совсем долбанутый.
Ноябрь.
Переулок, ведущий к боковым воротам, весь скользкий от опавших листьев, распластанных и прибитых дождем, втоптанных в грязь; теперь уже не так забавно, если тебе запихивают их горстями под свитер или тем более если ты обнаруживаешь их у себя в постели под одеялом. Всюду стоит запах тлена, хотя по утрам мороз и сковывает его почти до самого полудня, когда водянистое солнце достигает своего вялого пика.
Пансионеры начинают стекаться обратно в школу в субботу утром, а в понедельник возобновляются занятия для всех. Поначалу подавленное настроение от возвращения частично заглушает возбуждение от встречи друг с другом. Всего неделя во Внешнем Мире — какой стремительный поток, вихрь, водоворот событий и приключений! — дает пищу для большего количества рассказов, чем целый семестр в этом болоте, где время как будто остановилось. Кто-то выдул много-много пива и по-настоящему опьянел. Кто-то нарочно или нечаянно что-то поджег. Кто-то побывал в Диснейленде, кого-то покусала собака, кто-то посмотрел кино “после 18”. Кому-то вырезали гланды, кому-то лечили зубы, кто-то ощутил половое возмужание, кто-то постригся. Воэн Брейди явился с перебинтованными ушами: у него застряла голова в какой-то ограде, когда он пытался дотянуться до бумажки в пять евро; Патрик “Всезнайка” Нунан вернулся с Мальты с загаром оттенка красного дерева, так что теперь он очень похож на негра — к большому замешательству Оэна “Мастера-Секзекутора” Флинна, которого Патрик вдруг стал саркастически величать “белым хозяином”.
Однако с каждой секундой все заметнее заявляет о себе болезненная и тяжелая скука школьной атмосферы: понемногу воцаряется привычная инерция, и уже вскоре совсем недавние встречи с внешним миром кажутся всего лишь смутными снами, бурной путаницей различных форм и цветов, быстро блекнущих, как загар Патрика Нунана, — и к концу последнего урока первого дня занятий мальчишкам кажется, что каникул и вовсе не было.
— Кажется, мы так нигде и не были, только еще хуже стало, — ноет Деннис, растянувшись в позе трупа на кровати Рупрехта.
За окном уже темнеет; часы перевели назад, и отныне до самого Рождества скудный запас солнечного света, доступный им, будет с каждым днем неуклонно таять.
— Ха-ха! Теперь я тебя заполучил, маленький эльф-воришка с кошельком! — восклицает Марио, нависая над крошечным телефоном футуристического вида.
— Лучше бы я умер. — Деннис пребывает в особенно скверном настроении после того, как провел целую неделю в Атлоне, где мачеха каждый день таскала его по церковным службам. — Не понимаю, почему я еще не умер. У меня ведь нет никаких оснований для того, чтобы жить. — Он вытягивается и закрывает глаза. — Может, если просто тихонечко замру вот здесь, я просто… перестану… быть… живым…
— Иди-ка ты умирай на своей кровати, — ворчит Рупрехт, не поднимая глаз от своих вычислений.
— Все, Минет! Я вычеркиваю тебя из своего завещания, — говорит труп Денниса, а потом резко поднимается, услышав голос Бетани из стерео. — Господи боже, Скип, ты снова крутишь эту чертову песню?
— А что в ней плохого?
