— Марио! Если ты не понимаешь, почему твои родители подарили тебе этот дурацкий телефон, значит, ты еще тупее, чем я думал. Слушай, ну ты сам подумай: они тебя оставляют здесь на все каникулы — а потом дарят тебе какую-то дрянную пластмассовую штуковину, чтобы с тобой можно было разговаривать и при этом не видеть тебя лицом к лицу. Да они не могли бы более ясно сказать “Мы тебя не любим!”, если бы даже вычертили эти слова дымом от самолета над полем для регби!
— Много ты понимаешь! Мои родители очень даже меня любят.
— Да? А почему тогда они оставили тебя здесь на время каникул?
— Они мне точно не объяснили, но они специально подчеркнули, что это не потому, что они меня не любят. Я знаю, потому что я сам задал им именно этот вопрос.
— И что они ответили? Сказали, что это поможет закалить характер, да?
На лице Марио вдруг появляется затравленное выражение.
— Пойми, Марио: единственная причина, почему мы все находимся здесь, — это то, что наши родители больше не хотят, чтобы у них под ногами путались вонючие подростки, уже совсем непохожие на прежних симпатичных детишек!
Скиппи оборачивается и спрашивает:
— Что бы вы сказали: “Привет!” или “Эй!”? В разговоре с девушкой?
— Я бы сказал: “Надевай защитный шлем, знойная милашка, потому что сейчас тебя ждет быстрая езда!”
— Я бы сказал: “Пожалуйста, не слушай моего друга — родители много раз роняли его головой об пол, потому что они не любят его”.
“У Эда” полно светловолосых девчонок в юбках из шотландки (форма Сент-Бриджид), но Лори там нет, и столик, за которым они сидели в тот вечер, занят сейчас другой парочкой, не ведающей о недавней истории этого столика. Зато в дальнем конце ресторана они находят Рупрехта: он сидит, обложившись книжками по математике.
— Ну, как успехи? — спрашивает он.
— Написал букву “П”, — отвечает Скиппи.
— “П”, — задумчиво повторяет Рупрехт, — “П”.
— А что, если отправить ей хайку? Это же совсем другое дело, — говорит Джефф, почти себе под нос. — Лори, твои глаза… твои большие зеленые глаза…
— А может, загадать ей загадку? — предлагает Рупрехт.
— Загадку?
— Ну да — загадка всегда привлекает внимание. Например, про твое имя. Вместо “Это Скиппи” ты можешь сказать: “Кто я? Над веревкой или Под Ней. Пропусти мое имя — и ты найдешь отгадку”. Что-нибудь в этом роде.
— Что?
— Что это все значит, черт возьми?
— Рупрехт, да ты хоть когда-нибудь с девушками общался?
—
Все умолкают и таращатся на Джеффа.
— Это хайку, — объясняет он.
Рупрехт тихонько повторяет:
— Семнадцать слогов, — объявляет он.
— Ну и ну, Джефф! Очень красиво получилось!
— Да ну, пустяк, просто само собой сочинилось, — отмахивается Джефф.
— Ну вот видишь! Это я и имел в виду, когда говорил про что-нибудь энергичное, — поясняет Марио Скиппи. — Хайку вроде этого — считай, прямой экспресс в Сексвилль.
— Ну да, и Джефф прочитает его на твоих похоронах — после того как Карл убьет тебя! — фыркает Деннис.
Однако гремучая смесь из японской поэзии и шоколадных пончиков отгоняет прочь любые опасения, и Скиппи спешит поскорее набрать текст сообщения, пока никто не передумал.
С самой дискотеки Рупрехт вел себя странно. Если верить Марио, который тоже оставался в школе в течение всех каникул, он проводил все время в своей лаборатории. Занятия возобновились, но его по-прежнему нигде не видно. По утрам и во время обеденного перерыва он минует столовую, с рассеянным видом идет по коридору, пыхтя и отдуваясь, роняя листки бумаги, прямиком в цокольный этаж; на уроках же он постоянно тянет руку и задает мудреные вопросы, которых никто не понимает: с Лерчем разглагольствует о римановом пространстве, мистера Фарли донимает планковской энергией, а на уроке религии — что удивительнее всего — спрашивает брата Джонаса, являлся ли Бог Богом во всех вселенных или “только в этой Вселенной”.
Потеря аппетита, бессонница, странное поведение: если бы товарищи знали Рупрехта не так хорошо, пожалуй, решили бы, что он влюбился — как его сосед по комнате. Но они его знали хорошо и пришли к выводу, что, скорее всего, это как-то связано с той новой теорией, о которой он с недавних пор так много говорил.
