Однако такое положение вещей — как и очень многое другое на данном этапе их жизни — стремительно меняется. Возможно, отчасти в этом повинна школа с ее упорной установкой на конформизм, карьеру, будущее, — и все-таки главная причина такого сдвига в отношении — это, несомненно, девчонки. До недавних пор мнение девчонок мало кого интересовало; теперь же — почти мгновенно — все перевернулось: оно кажется первостепенным. А у девушек совершенно иные — некоторые даже сказали бы “глубоко консервативные” — взгляды на то, что можно считать талантом, а что — нет. Им наплевать, сколько мячиков для гольфа ты можешь запихнуть себе в рот, их совершенно не трогают третьи соски, они — в большинстве своем — не считают, что умение исполнить дьяблос — это последний штрих, почетное искусство, даже когда ты объясняешь им, как это опасно, даже когда предлагаешь обучить их таким трюкам — а ведь такого предложения ты никогда не делал даже своим одноклассникам, которые наверняка не пожалели бы денег, чтобы овладеть этим мастерством, этим, можно сказать,
По мере того как разрушительная сила полового созревания набирает скорость, всякие причуды, странности и уродства превращаются из почетных знаков отличия в особенности, которые желательно скрывать, и та же самая установка на реальную политику, которая заставляет мальчишек отказываться от давних заветных мечтаний — скажем, сделаться ниндзя — в пользу более приземленных целей и задач, побуждает других — тех, кого раньше чтили как богов, — примерять на себя совершенно новый образ, максимально приближенный к образу среднестатистического, ничем не примечательного парня. Рори Моран забудет про свои булавки, Винс Бейли найдет какое-нибудь средство, чтобы волосы не отливали зеленью, — а через пять лет, когда придет время покинуть школу, многие ли из сегодняшней толпы, аплодирующей раскланивающемуся Тревору Хикки (“Благодарю вас. Благодарю вас”), вспомнят, что когда-то его называли “Герцогом де Дьяблос”?
— Эй ты, Минет, жирный недоумок! — набрасывается Деннис на Рупрехта, когда тот, моргая, выходит из своего подвала. — На этот раз ты перешел все границы, мудила тупорылый!
— А в чем дело? — Рупрехт явно озадачен.
— Это ты доложил отцу Лафтону, что я играю на фаготе?
Фагот Денниса, подарок мачехи, — это строго оберегаемая тайна, постоянно лежащая под кроватью.
— А, вот оно что, — говорит Рупрехт.
— Да, идиот! И теперь он хочет, чтобы я играл вместе с тобой на этом паршивом рождественском концерте!
— Ну да. — Щекастое лицо Рупрехта веселеет. — А что тут плохого?
— Да я лучше руки себе отпилю, чем появлюсь на сцене с тобой и твоим оркестром гомиков! — ревет Деннис. — Слышишь? Руки себе отпилю!
Но уже слишком поздно: мачеха как-то узнала через свою обширную сеть религиозных знакомых о его участии в концерте и всячески напирает на него. “Музыка обладает волшебной целительной силой, — говорит она ему в то утро, а потом грустно добавляет: — Ты ведь такой сердитый мальчик”.
Впрочем, другие ребята оказались более находчивыми, и священник, столкнувшись с массовым исчезновением школьного музыкального сообщества, вынужден вернуться к своему изначальному плану. Вместо полного симфонического оркестра на рождественском концерте выступит квартет: кроме Рупрехта и Денниса туда войдут Брайан “Джикерс” Прендергаст (скрипка) и Джефф Спроук (треугольник). “Это очень необычно, — заявляет отец Лафтон, неисправимый оптимист. — Это страшно интересно”.
Участие Джикерса, хотя и не добавляет квартету особого веса, никого не удивляет: его родители просто одержимы Рупрехтом и идеей сделать своего сына как можно более похожим на него. Это в своем роде трагическая история. Окажись Джикерс в любой другой школе, в любом другом классе, этот академически одаренный, безупречно талантливый мальчишка, без всякого сомнения, был бы первым учеником. Однако по прихоти судьбы он очутился в одном классе с Рупрехтом, который становится непревзойденным победителем на каждом экзамене, на каждой контрольной, в каждой пятничной несерьезной проверочной работе. Это доводит родителей Джикерса (мать — карлицу со сморщенным личиком, у которой постоянно такое выражение лица, словно она пьет через соломинку серную кислоту; и отца — раздражительного законника, рядом с которым Пол Пот смотрелся бы Фонзом) до истерики. “Мы растили сына не для того, чтобы он занимал второе место! — визжат они. — Что с тобой происходит? Ты хоть стараешься? Разве ты не хочешь стать актуарием?” — “Хочу, хочу”, — уверяет их Джикерс и снова с головой погружается в занятия; его окружают расписания с домашними заданиями, графики с датами выступлений, стимулирующие мозговую деятельность витамины и рыбий жир. Между тем его внешкольные занятия в целом выстроены так, что он выступает как бы тенью Рупрехта, что бы тот ни делал — будь то квартет или шахматный клуб, — в надежде обнаружить, что же именно дает ему такой перевес.
