Эти слова слетают с губ Говарда как слабый свист, словно рот у него онемел от новокаина, он подается вперед, чтобы пожать протянутую ему руку, а внутренне чувствует, как его собственное тело превращается в пепел. Потом он благодарно отходит в сторону, пропуская Тома, который подходит выразить соболезнования: его красивое лицо с заостренным подбородком выражает скорбь и сострадание.
Мать Джастера ждет на улице, в машине, и через несколько минут ее муж, еще раз поблагодарив преподавателей, идет к ней. А вскоре после этого буфетчики начинают убирать посуду.
Почти все разошлись, и оставшиеся — одни только учителя — перемещаются в “Паром”. С собой они приносят угрюмое настроение, и худшее, что можно придумать в таком случае, — это напиться в три часа пополудни. Уже через час все пьяны и неустойчивы. Женщины (а большинство из них матери) утирают слезы; лучи вдруг выглянувшего солнца, проникая внутрь сквозь окно, ослепительно ярко освещают чудовищный ковер с цветочным узором, и у Говарда от этого — и от выпитого пива — начинает болеть голова. Ему хочется уйти домой, но его запер в углу Фарли, который пьет двойные порции виски и пускается в многословные разглагольствования, которые не имеют какой-то четко прослеживаемой темы, однако то и дело возвращаются к сегодняшней проповеди отца Фоули.
— Он ведь как-никак служитель Божий — и что же? Он стоит перед всеми и изрыгает эти глупые, пустые… Нет, ну он хоть на секунду задумался о людях, об их чувствах?
— Черт возьми! Сказать, что наша жизнь похожа на пончик? Разве этот несчастный мальчик не достаточно настрадался, чтобы его смерть еще прилюдно превращали в метафору всего современного общества?
— Ну что ж, это было не совсем бессмысленно, — возражает Говард. — Хотя я согласен, сравнение немного безвкусное…
— Говард, Джастер ведь умер не оттого, что съел пончик! Он умер от чудовищной передозировки болеутоляющих!
— Знаю! Я о том, что он сказал о суррогатной пище, и о том мире, который мы передаем по эстафете этим ребятам…
— Да с этим я и не собираюсь спорить! Конечно, это хреновый, ужасный мир, тут вопросов нет, и уже с самого начала эти детишки попадают под прицел: им твердят — купи это, купи то, давай худей, одевайся как шлюха, наращивай мышцы, — и все это твердят им взрослые дяди и тети, Говард! Да, это невероятный цинизм, но я сейчас, я сейчас… — Тут он останавливается, голова у него идет кругом, будто блуждающая стрелка компас… — Этот болван, этот старый дурак, да и Автоматор, и все они — они делают вид, будто это все где-то там, все дурное — где-то там, снаружи, а вот мы — мы, напротив, — это приведенная в боевую готовность сила, ограждающая ребят от дурного внешнего влияния. Но мы ведь делаем ровно то же, Говард! Мы тоже забиваем им головы собственной чепухой, всем этим бредом про традиции, духовность и так далее, мы просто готовим их к тому, чтобы они заняли свое место на самом верху этой огромной кучи говна, делая вид, будто выполняем некую благородную задачу, тогда как на самом деле главную роль здесь играют деньги! А кто они такие, эти ребята, — совершенно не важно — они просто средство для того, чтобы Сибрук мог и дальше оставаться чертовым Сибруком…
— Я не понимаю, какое отношение все это имеет к Джастеру, — тихо замечает Говард, отметив, как громко стал говорить Фарли.
— Да никому ни до кого нет дела — вот какое это имеет к нему отношение, Говард! Если бы кто-то вправду заботился об этом мальчике, то такого не случилось бы, это я тебе гарантирую — да, гарантирую, — заглушает он вялые протесты Говарда, — но никто о нем и не думал заботиться, потому что никому ни до кого нет дела, зато мы очень любим пустые заверения о всяческой заботе, точно так же как мы любим трезвонить о благотворительности и христианских ценностях, которые мы якобы охраняем. А на самом деле мы просто валяемся перед плазменными телевизорами с невероятно высокой разрешающей способностью или катим к себе в загородные дома на крутых внедорожниках. А тебе не приходит в голову, что это циничное шутовство — назвать все это христианским образом жизни? Как ты думаешь — Христос, черт возьми, стал бы разъезжать на внедорожнике, а?
— Эй, оратор! — грубо перебивает его Том.
Они поднимают головы: он пристально смотрит на них опухшими, покрасневшими глазами; на лбу у него блестит пот.
— Что? — язвительным тоном спрашивает Фарли.
— Не знаю, о чем ты там треплешься, — говорит Том, — но только оставь Христа в покое.
— Это еще почему?
— Оставь его в покое, вот и все. Прояви уважение.
— Когда говорят “Прояви уважение” — это всего лишь вежливый способ сказать кому-нибудь “Закрой рот”, — отвечает Фарли.
— Отлично, вот и закрой рот.
