Барри протягиваем ему трубочку, продолжая издавать смешки. Карл открывает трубочку и вытряхивает таблетки на ладонь. А потом изо всей силы швыряет их вверх. Таблетки рассыпаются по дороге, отскакивают от крыш автомобилей, мягко падают в траву.
Барри вне себя. Некоторое время он даже рот открыть не в силах. А потом говорит:
— На хрена ты это сделал?
Карл идет дальше. В нем бушует кислое пламя цвета засохшей крови.
— Ах ты говнюк хренов! — говорит Барри. — Придурок! Что ты завтра этим девицам скажешь?
Карл поднимает руку и влепляет Барри затрещину. Барри, оторопев, отшатывается в сторону.
— Да что с тобой такое, псих? — кричит он, хватаясь за голову. — Что случилось, мать твою?
Это уже завтра. Голоногий Скиппи стоит у края бассейна, от хлорки, и от недосыпа у него щиплет в носу. На улице все застлано серым утренним туманом, из него только начинают проступать какие-то очертания. С двух сторон от Скиппи выстроились ряды мальчишек в белых купальных шапочках с символикой Сибрукского колледжа, будто клоны со школьными гербами, припечатанными на лысые головы. Свистит свисток, и, прежде чем мозг успевает что-либо сообразить, тело уже бросается вперед, в воду. И тут же тысяча синих рук тянется к ним, хватает его, тащит вниз, — он переводит дух, отбивается от них, силится всплыть на поверхность…
Прорвавшись, он оказывается в подвижной гуще разных цветов и шумов: желтая пластиковая крыша, плеск и пена вокруг других пловцов, чья-то рука, чья-то откинутая набок голова в защитных очках, тренер, нависающий над водой, как суковатый ствол дерева, хлопающий в ладоши и кричащий
Снова свисток. Первым приходит Гаррет Деннехи, сразу за ним — Сидхарта Найленд. Через несколько секунд подтягиваются остальные, хватаются за стенку, шумно дышат, снимают очки. А Скиппи все еще барахтается где-то в середине бассейна.
— Давай, Дэниел, черт возьми, ты плетешься, будто старушка в парке!
И так три раза в неделю, в 7 утра, тренировка длится час. Это еще, считай, повезло: команда старшеклассников тренируется каждое утро, да еще и по субботам. Брассом, на спине, баттерфляем, кролем, туда-сюда по синей от химикатов воде; репетиции на кафеле — отжимания и приседания до тех нор, пока все мышцы не начнут гореть.
— Чтобы стать хорошим атлетом, природных способностей мало, — любит выкрикивать тренер, расхаживая вдоль края бассейна, пока все корчатся, выполняя упражнения. — Тут нужна еще дисциплина, нужна обязательность. — Поэтому, если пропускаешь тренировку, будь добр, запасись уважительной причиной.
Потом команда сбивается в кучку на пороге раздевалки, все прячут пальцы под мышками. Когда выходишь из воды, воздух кажется холодным и каким-то очень пустым. Твоя рука движется — а ей ничто не мешает. Ты что-то говоришь — а слова мгновенно испаряются.
Тренер наматывает на палец шнурок от свистка и снова разматывает. Все собрались вокруг него, будто апостолы вокруг Христа на старых картинах. Если хорошенько приглядеться, можно заметить, что тело у него все перекручено, даже когда он стоит неподвижно.
— Ребята, вы неплохо потрудились в субботу. Но нельзя почивать на лаврах. Следующий сбор — пятнадцатого ноября. Зря вам кажется, что это где-то за горами. Тем более нам нужно трудиться изо всех сил и не терять импульса. Мне хочется, чтобы мы вышли в полуфинал. — Он мотает головой в сторону раздевалки. — Ладно, идите.
В душе совсем нет ощущения, что там становишься чище. На кафеле слой грязи, из ванны для ног не уходит вонючая вода, в решетках колышутся серые клочья волос, будто утонувшие русалки.
— Ты сегодня плавал как дерьмо, Джастер, — замечает Сидхарта. — В чем дело? Всю ночь не спал, дурака валял с Ван Дореном?
Скиппи бормочет, что растянул мышцу на соревнованиях. Сидхарта морщит нос, показывает верхние зубы и передразнивает его, изображая кенгуру:
— Чи-чи-чи, кажется, я растянул мышцу на соревнованиях. Ну так лучше поднажми. Если тебе так повезло в субботу, это еще не значит, что ты имеешь право на постоянное место в команде.
— Не слушай его, — говорит Ронан Джойс, когда Сидхарта отходит. — Придурок!
Но Скиппи и так никого не слушает: дело в таблетке, которую он принял сегодня, когда проснулся. Сонливость опутывает, окутывает его, будто одеяло. Все шумы, все картинки, все, что люди говорят, — все это как бы изломано и замедленно; Скиппи почти не замечает, как игольчатая вода в душевой падает на его тело, как из холодной делается горячей, как потом он снова выходит в ледяную раздевалку.
Когда он приходит в столовую, Рупрехт и остальные уже едят. За стойкой — Монстро, он раздает черпаком омлет, как будто какую-то отраву, из гигантского стального чана. Кормят в этой столовой всегда какой-нибудь мерзостью — самой последней дешевкой. Сегодня даже тосты подгорели.
