Недостаток симпатичных лиц в учительской отнюдь не улучшает здешнюю атмосферу, которая дождливым утром, после ссоры со второй половиной, кажется особенно снотворной, а порой даже просто губительной. Тщеславные учителя тянутся к деканству: у каждого возрастного потока есть свой декан, а у каждого декана — свой кабинет; обитатели учительской — это заурядные служащие, которые привыкли делать одно и то же двадцать лет подряд и рады отсиживать положенные часы. Какими унылыми и старыми они кажутся (даже те, кто на самом деле вовсе не стар!), какими ограниченными, отрезанными от мира!
— Доброе утро, Говард, — нараспев говорит Фарли, вламываясь в учительскую.
— Доброе. — Говард с недовольным видом отвлекается от письменных работ.
— Доброе утро, Фарли, — щебечут мисс Берчелл и мисс Максорли со своего насеста возле окна.
— Доброе утро, дамы, — отвечает им Фарли.
— О, давайте спросим у него, — предлагает своей приятельнице мисс Максорли.
— О чем? — любопытствует Фарли.
— Мы заполняем анкету, — сообщает мисс Берчелл. — “Являетесь ли вы кидалтом?”
— Чем-чем?
Та запрокидывает голову и всматривается через очки в журнал.
— “Двадцать первый век — это век “кидалтов”[6] — взрослых, которые по-детски уклоняются от ответственности, а вместо этого всю жизнь проводят в поиске дорогих будоражащих развлечений”.
— Я польщен тем, что вы меня спросили, — говорит Фарли. — Нет, не являюсь.
— “Вопрос первый, — зачитывает мисс Берчелл. — Вы одиноки? Если у вас есть спутник (спутница) жизни, то есть ли у вас дети?” Фарли, у вас есть постоянная спутница жизни или нет?
— У него нет ничего постоянного, — вмешивается мисс Максорли. — Ему по душе только разовые выступления.
— “Вопрос второй, — читает дальше мисс Берчелл, заглушая протесты Фарли. — Какими из следующих предметов вы обладаете: пи-эс-пи “Сони”, “Нинтендо-Геймбой”, айпод, “веспа” или другой классический скутер…”
— Не обладаю ни одним, — отвечает Фарли.
— Но хотели бы обладать, — подсказывает мисс Максорли.
— Ну разумеется, — говорит Фарли. — Будь у меня деньги, я бы их купил.
— Беда в том, что нам слишком мало платят, чтобы мы стали кидалтами, — вставляет Говард.
— Мы мечтаем стать кидалтами, — говорит Фарли. — Годится такой ответ?
Он просит избавить его от остальных вопросов анкеты под тем предлогом, что ему необходимо выпить чашку кофе после урока биологии у второклассников. Фарли преподает у них с сентября, рассказывая о семи главных признаках жизни, и, по мере того как они приближаются к репродуктивной функции, мальчишки становятся все более возбужденными.
— Они так напрягаются, что, кажется, это можно на слух уловить. Сегодня я походя упомянул о матках. Это было все равно что уронить каплю крови в пруд с пираньями.
— А вот мой второй класс можно целиком скормить этим пираньям — и они даже не заметят, — угрюмо роняет Говард. — Они все проспят.
— То история. Биология — это совсем другое. Этим ребятам по четырнадцать лет. Биология течет по их жилам. Биология — и еще маркетинг. — Фарли убирает с дивана кипу газет, освобождая себе место, и садится. — Я не преувеличиваю. Я это заметил с самого первого дня семестра.
— Да они наверняка все это знают. У них же есть дома широкополосный интернет. Они о сексе, наверно, больше меня знают.
— Но им хочется услышать о нем от кого-нибудь взрослого. — Фарли подбирает со стола сегодняшний кроссворд и начинает педантично замазывать белые квадраты шариковой ручкой. — Они ждут, чтобы им официально подтвердили, что, несмотря на весь наш треп, взрослый мир и их подпольный, одержимый сексом порномир — это, по сути, одно и то же, и сколько бы мы ни пытались вколачивать им в головы сведения о королях, о молекулах, о моделях торговли или еще о чем-нибудь, вся цивилизация, если вдуматься, сводится все к тем же отчаянным попыткам одних поиметь других. Словом, что весь мир — это мир подростков. А ведь это очень опасное допущение. Откровенно говоря, это похоже на капитуляцию, на возврат к анархии.
Он кладет кроссворд — уже превратившийся в сплошной черный квадрат — обратно на стол и с байроническим видом откидывается на спинку дивана.
— Я совсем не так представлял себе свою учительскую жизнь, Говард. Я мечтал называть планеты в честь шестнадцатилетних девушек с яблочными щечками. Смотреть, как пробуждаются их сердца, отводить их в сторонку и нежно отговаривать от страсти, которой они ко мне прониклись. “Мальчишки, мои ровесники — такие тупицы, мистер Фарли”. — “Понимаю, сейчас кажется, что это так. Но ты так юна, на твоем пути еще встретятся замечательные, замечательные мужчины”. Каждое утро находить на своем столе стихи. И нижнее белье. Стихи и нижнее белье. Вот как я представлял свою жизнь. И что же? Погляди на меня теперь — кто я? Несостоявшийся кидалт.
