Хэлли оставила Нью-Йорк, прежнюю работу и друзей и приехала в Ирландию, не имея четких планов, если не считать желания очутиться в другом месте, да еще смутных представлений о том, что неплохо бы исследовать глубины собственного “я” и написать какой-то еще не задуманный шедевр. Теперь же, сидя в теплом, темном, пропитавшемся запахами хмеля кабачке, она задалась вопросом: а может быть, истинная причина была в том, что ей хотелось влюбиться? Ей опостылела ее прежняя жизнь — а есть ли лучший способ забыть обо всем, чем заняться изучением нового человека? Буквально натолкнуться на кого-то — на незнакомца среди миллионов других незнакомцев, и приступить к открытиям — оказывается, у него есть имя (Говард), возраст (25 лет), профессия (учитель истории) и прошлое (финансы; нечто туманное) — с каждым часом раскрывать его для себя все больше, словно волшебную карманную карту, которую если откроешь, то дальше она будет разворачиваться сама, пока весь пол твоей гостиной не окажется полон таких мест, где ты никогда не бывал.
(“Только будь осторожна, — сказала ей Зефир. — Ты в таких вещах плохо разбираешься”. — “Ну, зачем делать из этого что-то серьезное”, — ответила Хэлли — и не стала упоминать о том, что уже поцеловала его на мосту над какой-то рекой, названия которой даже не знала, а потом они обменялись телефонами и расстались, а потом она еще бродила по лабиринту разнородных улиц, пока не набрела на полицейского, который сообщил ей, где она находится; потому что Хэлли верила в то, что поцелуй — это начало истории — не важно, хорошей ли, плохой ли, длинной или короткой, истории некоего “мы”, а уж если она началась, то нужно проследовать за ней до самого конца.)
В течение следующих недель они снова и снова возвращались в тот кинотеатрик в Темпл-Баре и посмотрели вместе еще много фильмов-катастроф — “Приключение ‘Посейдона’”, “Аэропорт”, “Рой” — и всегда досиживали до самого конца сеанса; потом он вел ее по пьяноватому городу — мимо его ржавеющих, ветшающих прелестей, сквозь дождь. Следуя подсказкам ее путеводителя, они осматривали следы пуль на стенах главпочтамта, заброшенные, на вид будто детские скелеты в катакомбах церкви Святого Михаила, мощи святого Валентина. Пока они так гуляли, Хэлли представляла, как по этим же самым улицам ходил ее прадед, и одновременно мысленно соотносила достопримечательности с теми хмельными байками, которые так любил рассказывать ее отец за рождественским столом; а потом смущенно смеялась над тучными очередями своих соотечественников у генеалогической палатки в Тринити-колледж, где продавались семейные родословные на красивых пергаментных свитках, походившие на университетские степени и как будто бы предоставлявшие покупателю законное место в истории.
Потом, сидя где-нибудь в пабе, Говард просил Хэлли рассказать о ее родине. Похоже, в детстве он смотрел только плохие американские телешоу, а когда она описывала пригород, где выросла, или школу, где училась, глаза его начинали лучиться, как бы встраивая эти новые подробности в ту мифическую страну, что давно жила в компакт-дисках, книжках и фильмах, рядами громоздившихся вокруг его кровати. Хэлли, хоть и понимала, что именно ее иностранность придает ей особую загадочность в его глазах, все-таки пыталась донести до него приземленную правду. “Да там все примерно так же, как здесь”, — говорила ему она. “Нет, не так”, — возражал он серьезным тоном.
Он рассказал ей, что как-то раз думал подать документы на грин-карт и перебраться туда. “В общем, что-то сделать…”
— Ну и? Что потом произошло?
— Да что обычно происходит? Я нашел работу.
Его занесло на престижную должность брокера в Лондоне —
