— Как свести воедино все эти “макро” и “микро”. Ну, вот есть две крупные теории, которые объясняют, как устроена Вселенная. С одной стороны, есть квантовое механическое объяснение — “стандартная модель”, так оно называется, — и оно гласит, что все состоит из крошечных кусочков — частиц. Существуют сотни различных видов частиц, и все они носятся очень буйно, бурно и бессвязно — разрозненно, как бы ты сказал. А с другой стороны, есть теория относительности Эйнштейна, она такая геометрически стройная, изящная, она рассматривает Вселенную как некое единое целое. И свет, и всемирное тяготение порождаются волнами в пространственно-временном континууме, и все управляется этими очень простыми законами: словом, это не что иное, как та самая объединяющая система.
Он умолкает, чтобы сделать затяжку, и выпускает пышный клуб дыма.
— Штука в том, что оба объяснения, насколько можно понять, верны, но только ни одно из них не работает по отдельности. Теория искривленного пространства разлетается на куски, как только наталкивается на субатомные частицы. Стандартная модель слишком хаотична и запутанна, чтобы подвести нас к большой изящной системе пространства-времени. Таким образом, ни одна теория не является полной, а когда тебе нужно применить обе одновременно, скажем, для описания Большого взрыва, то оказывается, что они не сходятся. Это ведь то же самое, о чем ты говоришь, только на обыденном, повседневном уровне: скажем, в твоей жизни трудно найти какие-то признаки сюжетной линии, полной интересных событий, но в то же время, если ты постараешься и придашь своей жизни какой-то смысл — например, изберешь себе какой-то руководящий принцип, миссию, идеал или что-то в этом роде, — тогда неизбежно исказятся детали. Мелочи будут постоянно выскакивать и разлетаться в стороны как попало. — Еще одна затяжка: жемчужный дым прорезает сумерки. — Каждый год-два какой-нибудь ученый публикует очередную важную универсальную теорию, которая якобы наконец-то увязывает все вместе. Теория струн, супергравитация. Самая свежая — М-теория. Но потом, при ближайшем рассмотрении, все они тоже распадаются на куски.
Говард смотрит на него с невозмутимым видом:
— На самом деле все это совершенно неутешительно.
— Понимаю, — вздыхает Фарли. Он в последний раз затягивается, а потом давит окурок каблуком. — Слушай, если я тебе кое-что скажу, вернемся потом внутрь, ладно?
— Скажешь мне что?
— Если серьезно, мне не очень-то хочется тебе об этом говорить, но, кажется, я тут уже до костей промерз.
— А ну-ка, говори.
— Ладно… — Фарли притворно возится со своими запонками. — Похоже, что кое-кто добровольно вызвался стать смотрительницей на этом “Хэллоуин-Хопе”.
— Орели?
— Я слышал, как вчера она говорила с Грегом.
— С чего это?
Для этой дискотеки, которая проводится вечером первого дня каникул в середине семестра, всегда с большим скрипом удается запрячь кого-то в смотрители.
— Ума не приложу. — Фарли пожимает плечами. — Может, для нее это что-то новенькое, а поэтому забавное. — Он пробегает кончиками пальцев по перилам, рисуя восьмерку, а потом с напускным безразличием добавляет: — Ей в помощь нужен будет еще минимум один человек…
— А, — говорит Говард, и некоторое время они оба молча наблюдают, как сталкиваются облака в темнеющем вечернем небе.
— Ладно, я пойду еще выпью, — говорит Фарли. — Идешь со мной?
— Да, сейчас, — рассеянно отвечает Говард. И слышит, как Фарли обращается к девицам из строительного общества:
— Эй, девушки, желаете чего-нибудь из бара? Тут подают “змеиный укус”[18].
Девушки хихикают; дверь за Фарли закрывается. Говард смотрит на свои посиневшие пальцы, сжимающие стеклянное горлышко бутылки. Он думает о Хэлли — как она сидит у компьютера в их маленьком домике, как заканчивает недельную работу, как начинает готовить ужин. Если бы только он мог быть уверен, что это и есть та жизнь, о которой он мечтал, а не просто жизнь, которая ему досталась потому, что он побоялся искать ту, о которой мечтал! Если бы только он мог быть уверен, что не превратится со временем в нелепого старого увальня в пиджаке тридцатилетней давности, в такого безнадежного неудачника, который уже и сам не сознает, что все могло бы быть по-другому…
Когда Говард и Фарли учились в выпускном классе, от Джима Слэттери ушла жена. Учеников, разумеется, никто об этом не оповещал, но это стало очевидным почти сразу. Учитель начал являться в школу в разных носках, небритый, непричесанный. Заднее сиденье его машины было завалено коробками с полуфабрикатами. Его уроки, которые никогда нельзя было назвать идеально гладкими, становились все более путаными; порой он на несколько минут умолкал, рассматривая какую-то загадочную деталь за окном. И вот однажды, посреди очередной странной длительной паузы, Гвидо Ламанш крикнул с последнего ряда: “Где ваша жена, Джим?”
