Однако вначале он должен, ни на что не отвлекаясь, заняться своими надзирательскими обязанностями, хотя, если не считать многозначительного покашливания в сторону парочек, которые переходят к слишком пылким ласкам, делать особенно нечего — разве что прокладывать извилистый маршрут из одного конца зала в другой, играть роль лишнего человека, бесцельно потягивающего свой пунш — который, кстати, так же отвратителен, как тот, что подавали им на такой же дискотеке четырнадцать лет назад. Четырнадцать лет! — думает Говард. Половина жизни! Продолжая свой невидимый путь, он начинает развлекать себя тем, что накладывает на толпу образы и лица из собственного прошлого, словно он снова проходит по нему — призраком из будущего… Вот Том Рош, одетый гладиатором, еще целый и невредимый: не обращая внимания на девочек, которые порхают вокруг него как колибри, он разговаривает о регби с молодым Автоматором, который выполняет роль смотрителя вместе с Киппером Слэттери и Вялым Дином. Вот Фарли, на две головы выше всех остальных, в костюме Мистера Ти, в котором он выглядит еще худее, чем есть на самом деле, и Гвидо Ламанш с рукавами спортивной куртки, закатанными а-ля Крокет из “Полиции Майами”, — он отпускает остроты девицам, слегка разинувшим рты, будто фокусник, демонстрирующий карточные фокусы. А вот и сам Говард, одетый ковбоем: самый обыкновенный, наименее противоречивый костюм, какой он сумел придумать, хотя сейчас ему мерещится в нем предательский каламбур, придуманный роком (Говард-Пастух[23]). Но нет, это прозвище было еще далеко впереди; ему было только четырнадцать лет и еще никакие нити судьбы ни к кому его не привязывали, или, во всяком случае, не просматривались; никто из них еще не знал, какой будет их жизнь, они думали, что будущее — это чистый лист, на котором можно написать все что хочешь.
От этих мыслей его пробуждает какой-то шум у основных дверей. Он стихает, как раз когда Говард проходит мимо, этот гул от отдельных ударов, слишком яростных и беспорядочных, чтобы их можно было назвать стуком: скорее это кто-то колотит, колошматит в дверь. Говард осматривается по сторонам. Похоже, кроме него, никто ничего не слышал: двери находятся по другую сторону от гардероба, а музыка внутри заглушает все, кроме самых громких, шумы снаружи. Но Говард его слышит, когда этот шум повторяется: это усиливающийся шквал колотящих и молотящих звуков, словно некая буйная, нечеловеческая сила отчаянно пытается вломиться в помещение.
Говард запер эти двери, согласно инструкции Автоматора, ровно в половине девятого. Другая дверь — в дальнем конце зала — ведет к уборным, к раздевалкам в цокольном этаже и к Пристройке; но все основные двери заперты, и сейчас войти в школу или выйти из нее можно только через эти двери, которые невозможно открыть снаружи — если, конечно, не взломать их.
Пока он стоит там, стук прекращается, но, после нескольких секунд колючей тишины, раздается один тяжелый удар. Небольшая пауза — и снова удар. На сей раз шум слышат и мальчишки с девчонками, стоящие поблизости; они тревожно смотрят на Говарда. У него голова идет кругом. Да кто же там? В его уме мгновенно проносятся самые разные мрачные мысли: банды грабителей, ненавидящих школу, явились терроризировать их под острием ножа, под дулом пистолета, решили устроить резню на Хэллоуин… Колотят все громче: двери трясутся, засов гремит. Хотя большинство все еще не понимают, откуда доносится этот шум, волнение уже просочилось на танцплощадку: все замирают, разговоры затихают. Что делать? Звонить Автоматору? Или в полицию? Нет времени. Сглотнув, Говард входит в темный гардероб и приближается к двери.
— Кто там? — выкрикивает он.
Он уже ожидает, что сейчас сквозь дерево с треском проломится топор, просунется щупальце или металлический коготь. Но ничего не происходит. А потом, когда Говард уже было успокоился, дерево вновь прогибается под очередным ударом. Говард, выругавшись, отскакивает назад, а потом открывает предохранительный замок и распахивает дверь.
Снаружи его ждет неистовая плотная тьма, как будто все пространство над землей оказалось захвачено зловещими грозовыми тучами. Закутавшись в эту темноту, изготовившись для нового удара, стоит одинокая фигура. Говард не может разглядеть, кто это; пошарив у себя за спиной, он находит выключатель и включает свет.
— Карл?
Он вглядывается в вычерненное лицо. Мальчишка одет в повседневную одежду — джинсы, рубашка, ботинки, — он лишь вымазал лицо сажей. Какой убогий костюм — и от этого еще более пугающий.
— Можно я войду? — спрашивает мальчишка.
У него мокрая одежда — наверное, шел сильный дождь. Он всматривается куда-то выше и ниже руки Говарда, которой тот, как бы обороняя свои позиции, перекрыл дверной проем.
— Карл, двери заперли полчаса назад. Сейчас я не могу никого больше впускать.
Карл, похоже, не слышит его — он то тянет шею вверх, то нагибает голову, извивается и съеживается, пытаясь украдкой увидеть танцплощадку. Потом он вдруг снова переключает внимание на Говарда и говорит:
— Пожалуйста!
