Эта неделя — каникулы в середине семестра — кажется самой длинной неделей в жизни Говарда. Никогда еще дом не казался ему таким маленьким, таким тесным — будто подземный бункер, где вместе с ним заперта пуля, со свистом отлетающая рикошетом от стен — день за днем, час за часом. Губы уже болят от обязанности постоянно рассеянно улыбаться; мышцы трясутся от необходимости поддерживать тело в сгорбленной позе на диване; любой повседневный разговор похож на жонглирование огнем, а простейший вопрос Хэлли (“У
Но потом он обнаруживает обходной маневр. В понедельник утром, решив, что хватит уже противоборствовать Автоматору, он отправляется в школьную библиотеку и берет две книжки об истории Сибрука, чтобы приступить к порученному ему исследованию для концертной программы. Обе книжки написаны одним и тем же священником, плохо владевшим пером, и на редкость скучны, — но, пока он занят чтением, Хэлли его не трогает. Он проводит два дня подряд, блаженно окунувшись в отупляющие подробности сибрукского прошлого; дочитав эти книжки, он возвращает их в библиотеку и справляется у страдающего псориазом брата-библиотекаря, нет ли еще каких-нибудь книг о школе. Брат отвечает, что нет. Говард некоторое время пребывает в растерянности. А потом его осеняет. “А о Первой мировой войне?” — спрашивает он.
В библиотеке оказывается семнадцать книг, посвященных Первой мировой. Говард забирает их все. Дома он усаживается за стол в гостиной и, отгородившись стеной из книг, с углубленным, сосредоточенным видом погружается в чтение; он даже держит наготове коробку со свечками — на случай, если из-за строительных работ на месте Научного парка снова отключится электричество.
— Ты, похоже, всерьез этим всем увлекся, — замечает Хэлли, бросая взгляд на стопки книг с суровыми, мрачноватыми обложками.
— Да, знаешь, это для ребят, — отвечает он рассеянно и всматривается в страницу, чтобы сделать воображаемую пометку.
Оставшуюся неделю он занят только чтением. Учебники и художественные рассказы, элегии и забавные байки, свидетельства очевидцев и затхлые кабинетные рассуждения, — он читает все подряд; и на каждой странице он видит одно и то же — белое тело мисс Макинтайр, распростертое перед ним, ее губы, ищущие его губы, ее опьяненные, полузакрытые глаза.
Ему страшно хочется поговорить с ней. Ее отсутствие, его бессилие дотянуться до нее мучительны. Однажды вечером он решается рассказать Фарли о том, что случилось, — просто для того чтобы произнести вслух ее имя; и даже бегло обрисовав случившееся по телефону, он снова чувствует, как по нему пробегает электрический разряд той ночи, вместе со странной примесью стыда, гордости и стыда за эту гордость. Но Фарли, похоже, совсем не разделяет его чувств. Напротив, он реагирует на эту новость как-то мрачно, словно Говард сообщил ему о чьей-то неизлечимой болезни.
— И что ты собираешься делать?
— Не знаю, — говорит Говард.
— А как быть с Хэлли?
— Не знаю. — Это вопросы, которые он даже сам себе боялся задавать. Зачем Фарли их задает? — Мне кажется, я влюблен в Орели. — Говард осознает это только сейчас, произнеся эти слова вслух.
— Нет, Говард! Ты с ней едва знаком.
— Да какая разница?
— Есть разница, и очень большая. Ты прожил с Хэлли уже три года. Если ты сейчас все испортишь, попомни мои слова: ты еще раскаешься.
— Ну и что ты предлагаешь делать? Притворяться, что ничего не было? Просто похоронить свои чувства? Так, что ли?
— Я говорю тебе лишь то, что ты и сам знаешь: вся эта история с Орели — просто фантазия. Это фантазия, и ты сам это понимаешь. Теперь, раз ты получил удовольствие, забудь обо всем этом. Ты еще ничего не рассказывал Хэлли?
— Нет.
— Хорошо, и не рассказывай. Знаю по опыту, что честность в таких вещах не самая разумная политика. Просто заляг на дно, пока буря не уймется. Если она будет спрашивать — все отрицай.
Говард злится. Сколько таких “фантазий” Фарли он выслушал за свою жизнь? Он все уши Говарду прожужжал, рассказывая то о новой официантке в кондитерской, то о новой ассистентке в аптеке, о девушке с каким-то невероятным бюстом в интернет-кафе, — и обо всех о них, покоренных или, что бывало чаще, нет, он начисто забывал уже через две недели. Кто он такой, чтобы читать ему проповеди? Кто он такой, чтобы утверждать, что истинно, а что — нет? Говорить Говарду, что он чувствует, а чего — нет? Только потому, что ему нравится иметь друзей, которые ведут правильную жизнь, нравится приходить в гости в уютный дом, чтобы уютно там обедать и рассказывать свои буйные истории, наслаждаясь в течение вечера стабильностью и рутиной, зная, что самому ему не нужно терпеть все тяготы этой трясины, эти бесконечные ограничения и критику…
