Она сидела на диване, теребя пуговицу на халате. На полу, на цветастом ковре, лежал Максимка – рассматривал журнал комиксов и время от времени шевелил губами, бесшумно читая нехитрый текст.
Алина старательно думала о пустяках. О том, что неплохо бы приготовить обед. Неплохо бы к Ольге сходить. Неплохо бы пол подмести…
Докрутилась – оторвала пуговицу.
Неплохо бы пуговицу пришить. Неплохо бы позвонить тете Кате, сказать, что дом стоит, как стоял, не развалился, не сгорел. И у них с Максимкой все хорошо, ну просто отлично, не жизнь, а сплошной праздник.
Старалась думать о чем угодно, лишь бы не о словах Федора. Увы, получалось плохо. Разум был слишком отравлен страшной информацией – от нее так просто не спрячешься за пустяковыми мыслями.
Яд находил лазейки.
В какой-то момент Алина сдалась, набралась смелости и допустила, что дедушка был убийцей. И тут же пожалела, принялась оправдываться перед собой: просто предположение, всего лишь предположение! Очень хотелось думать, что Федор псих, напридумывал небылиц и сам же в них поверил. И альбом с рисунками по большому счету ничего не доказывал. Может, дедушка рисовал свои страхи. Изображал, придавал физическую форму и избавлялся от них таким образом. Алина слышала, что некоторые психиатры пользуются подобным методом.
Пыталась убедить себя, старалась найти объяснение, но сознавала: это всего лишь игра в прятки – спрячешься, казалось бы, за логичным доводом, но сомнения тут же находят. Алина с тоской подумала, что хотела бы сейчас быть глупой. Ну полной дурой. Глупые все воспринимают с какой-то простотой. Появится у них сомнение, скажут себе: «Не может быть», и порядок, нет больше сомнений. Легко и просто.
Алина поймала себя на том, что уже какое-то время неосознанно смотрит на книжный шкаф. На нем, прикрытый кипой журналов, лежал альбом с рисунками. Не видно, и словно бы и нет его. А может, и правда нет? Приснился, померещился… Алина разозлилась на себя: он там! И хватит заниматься самообманом.
Ей казалось, что на шкафу, под журналами, лежит сгусток зла. Сжечь его? Уйти подальше от деревни, чтобы ни одна чешуйка пепла не осела на чей-нибудь дом, не затерялась в чистой листве яблонь, – и спалить к чертовой матери.
Хорошая идея.
От этой мысли Алине даже стало легче. Тут же вспомнила, как вчера вечером на крыше от души кричала: «Я сильная!.. Я не боюсь!..» Странно, но даже захотелось, чтобы сейчас позвонил Антон. Вот бы она ему выдала по полной – хоть такое противоядие для отравленного рассудка. Хотя бы такое.
Алина взглянула на Максимку и неожиданно для себя задала вопрос, который не решилась задать утром:
– Ты просыпался ночью, помнишь?
Он дернул плечами и перелистнул страницу журнала.
– Помнишь? – не слишком настойчиво повторила.
– Ну-у, вроде бы, – недовольно ответил Максимка. – Мне сон нехороший снился, и я… проснулся, кажется.
– А что снилось? – спросила она и сразу же поняла, что не хочет знать ответ. Почувствовала, как заколотилось сердце.
Максимка нахмурился, поднялся с пола, нарочито кряхтя, как маленький старичок, которого оторвали от важного дела. Подошел к столу и взял портрет. Выставил его перед собой.
– Он мне снился. И он был страшный. Хотел узнать какую-то тайну.
Алина побледнела. Оторванная пуговица выпала из ладони и покатилась по ковру.
Полдень.
Лир сидел за столом и строил башню из кусочков сахара. В свете керосиновой лампы его лицо походило на бронзовую маску. Нервничал, руки дрожали, куски сахара то и дело выпадали из непослушных пальцев, и башня разваливалась.
Ему хотелось, чтобы скорее наступил вечер, тогда он снова пошел бы на охоту.
Лир спал сегодня всего три часа. Снился бред, от которого в памяти остались какие-то невнятные обрывки. Помнил развалины, внучку Алину. Он что-то кричал ей. А потом была его спальня, тайник в стене. Во сне все мелькало, кружилось – сознание разрывалось на части. Проснулся от того, что упал с койки. И больше не ложился.
Башня опять развалилась.
С минуту тупо смотрел на рассыпанные по столу куски сахара, а потом рыгнул и принялся строить заново. Ему казалось, что за этим бестолковым занятием время идет быстрее. К тому же все ж лучше, чем слоняться из угла в угол. До этого пытался читать, даже взял любимую книгу «Сон в летнюю ночь», но не смог сосредоточиться, буквы плясали перед глазами.
Башня росла. Корявая, несуразная, но пока держалась. Еще кусочек. И еще…
Неожиданно вспомнил, что во сне кричал: «Та-айна! Та-айна!..» Орал точно псих какой-то. Смешно даже. Усмехнулся, рыгнул и снова стал мрачный.
Еще кусочек…
