Действие романа происходит в двух временных плоскостях — середина XV века и середина XX века. Историческое повествование ведется от имени Леонардо да Винчи — титана эпохи Возрождения, человека универсального ума. Автор сталкивает Леонардо и Франсуа Вийона — живопись и поэзию. Обоим суждена посмертная слава, но лишь одному долгая земная жизнь.Великому Леонардо да Винчи всегда сопутствовали тайны. При жизни он разгадывал бесчисленное количество загадок, создавая свои творения, познавая скрытые смыслы бытия. После его смерти потомки уже много веков пытаются разгадать загадки открытий Мастера, проникнуть в историю его жизни, скрытую завесой тайны. В своей книге Джузеппе Д'Агата рассказывает историю таинственной встречи Леонардо да Винчи и Франсуа Вийона, встречи двух гениев, лишь одному из которых суждена была долгая жизнь.
Смерть, будь со мной безжалостна…
Смерть и жизнь — во власти языка, и любящие его вкусят от плодов его.
Это было так давно, что если я назову вам год, то вы и прочие развращенные люди, охотно обращающиеся к непристойным мыслям, представите себе тех двух человек, ублажающих друг друга в тени райских деревьев…
С.: Не двух человек, учитель, а человека и женщину, ведь, кажется, так все было…{1}
Двух человек, я вам говорю, прижимающихся друг к другу, слившихся телами… И я не позволю вам смеяться, работайте, не отвлекаясь, лентяи. Я спрашиваю себя, за какие грехи я должен ради денег, ради жалких грошей обучать трех непочтительных болтунов? Почему я вынужден преподавать им рисунок и даже живопись? Итак, был 1469 год, восемнадцатый год моей жизни, и я находился в самом сердце Франции.
В сердце, в котором текла не кровь, а вода. Дождь тогда шел дни напролет, ливень был подобен потопу, каре небесной. Только бездельники крестьяне могли радоваться этому наводнению, утверждая, что оно полезно посевам. Но им лишь бы ничего не делать. А земля разбухла так, будто она погибала от водянки.
Мне мерещилось, что от нее остались только маленькие пятна грязи кирпичного цвета, по которым я ехал на своем осле. Вокруг не было ничего, кроме стены серого дождя, и время от времени мне представлялось, что это путешествие ведет меня в небытие, если представить, что небытие имеет форму, материю, объем.
А.: Но, учитель, это нетрудно сделать, ведь его форма — разум, который о нем думает.
В.: Друг мой, природа небытия — не разум, но сама мысль.
С.: А из чего она состоит? Из воздуха?
Чем рассуждать о разуме, ты бы лучше позаботился о том, чтобы изобразить, как подобает по правилам искусства, оболочку, в которую он заключен. Ты рисуешь череп, в котором уместится разве что мозг мыши.
В.: Или муравья.
С.: Ну уж, муравья, ты скажешь тоже. Мозг муравья! Если ты раздавишь муравью голову, то из нее вытечет только капля сероватой жидкости. Я сам это видел.
Подними эту линию, сделай ее выше, череп — это купол, сынок. В тот день я сгорал от злости, потому что не мог запечатлеть пейзаж, который был у меня перед глазами, такой чувственный, такой сладостный. Я изо всех сил старался запомнить его, и мне хотелось выровнять грубую стену дождя и написать на ней фреску, перенеся на нее очертания всех вещей, которые представали передо мной во время всего этого путешествия.
А.: Очертания или сами предметы? А какие вы бы взяли краски?
Я умолял свою память растянуться и вобрать все это, схватить, обнять. Я говорил себе, что рано или поздно мы с ослом доберемся до сухого места и тогда я хотя бы на бумаге изображу этот вселенский потоп. Ведь я Леонардо да Винчи,[1] а не жалкий Ной,[2] не умевший рисовать и потому послушный воле своего Бога.
Что вы смотрите на меня так удивленно? Разве вы еще не знаете, что робеют перед природой только те, кому неведомо искусство рисунка? Их слабость рождается из страха осквернить, изуродовать святыню.
В.: Значит, мы, богохульники, занимаемся нечестивым делом?
С.: Да, ведь рисовать ты не умеешь.
Мой плащ так намок, что стал тяжелым, как свинец.
С.: Но огонь растопляет свинец.
В.: И испаряет воду.
А.: И тогда становится сухо.
Я мечтал о большом костре, чтобы хоть немного согреться и посушить вещи. Я думал о том, что бы сказал мой осел, послушайся я хозяина постоялого двора в Орлеане и останься там ночевать среди крестьян с узловатыми ступнями. Я гнил бы там с завсегдатаями, которые в дождь заполняют таверны и, не зная чем заняться, набивают желудки прогорклым салом, а потом спят с грязными и толстыми женщинами. Вы не знаете, как пропитывает все вонь совокуплений и какая она стойкая, особенно в сырую погоду.
Так мы хотя бы не тухнем, говорил я ослу, мы хорошо вымыты и от нас не воняет: ты пахнешь сеном и чистым стойлом, я — свежей, гладкой и чистой плотью, которую питает молодая пульсирующая кровь.
В.: Учитель, ваша плоть не изменилась.
С.: Я даже задаюсь вопросом, не цвета ли она молока?
