Они ехали втроем — он, Серпиана, глаза которой сияли от радости, что наконец-то закончилась война, и ее телохранитель. Молчаливый, как все телохранители, он стал так привычен Дику и его жене, что оба почти не замечали его присутствия — всегда рядом. От Анже рыцарь-маг предполагал направиться в Шербур, а оттуда через пролив — в Корнуолл. Дорога предстояла дальняя, но, к счастью, у путников при себе имелось достаточно денег, чтобы сытно есть и мягко спать на протяжении всего пути, хоть в каждом встречающемся трактире.
— Да, но помимо того я бы очень хотела помыться, — жалобно протянула Серпиана.
— Это, конечно, можно устроить, родная, но будет дорого стоить. Трактирщики всегда жмутся с дровами. — Герефорд помолчал. — Кроме того, их это удивит.
— Но я хочу!
— Раз хочешь, будет тебе купание. Только не надейся на настоящую купальню. Самое большее, что найдется, — бадья для стирки.
— Хотя бы бадья, — вздохнула она с облегчением.
Как и предполагал Дик, хозяин трактира воспринял просьбу постояльца наполнить бадью горячей водой с огромным удивлением. Предложил баньку, но рыцарь-маг, представив себе, как будет выглядеть Серпиана, выбегающая окунуться в ближайшей речушке, пусть даже и в простыне, обмотанной вокруг тела, категорически отказался. Трактирщик начал было спорить, но Герефорд принял надменный вид, показал ему серебряную монету, и тот сразу замолчал.
Бадейку поставили в пустой кладовой при кухне, где на печи грели воду для самого грандиозного в истории постоялого двора купания.
Когда Серпиана забралась в посудину, вода закрывала ей только колени. Сесть в воду ей удалось с трудом, а мыться в таком положении было и вовсе невозможно.
— Помочь? — спросил Дик и взялся за маленькое ведро.
Он поливал ее горячей водой, потом не выдержал и начал мыть — тер спину, плечи, бедра, что под руку попадется. Он размякал, как горошина, попавшая в лужу, и чувствовал, что и она становится более податливой. В свете лучины мокрая кожа девушки поблескивала, манила тайной. Серпиана казалась неземной и совершенной, словно изящная статуэтка, изваянная руками самого бога. И когда, не веря себе, он касался ее теплой кожи, то обмирал от изумления.
Она была здесь, перед ним, и она была так прекрасна, что захватывало дух.
— Ты пахнешь светом, — прошептал он, сам не зная, почему сказал именно так.
Серпиана молча протянула ему руки.
— Скажи, — продолжил Дик. — Ты любишь меня? С тех пор как источник на Кипре исцелил тебя, ты не говорила со мной об этом. Ты — любишь?
— Люблю, — прошептала девушка.
Должно быть, не одно тысячелетие земной мир слышал, как он и она говорили эти слова друг другу на разных языках, и еще много-много тысячелетий будет слышать. Но каждый раз они звучат по-новому. Так, словно только что родились из дыхания мужчины и женщины, охваченных неправдоподобно могучим или чарующе спокойным чувством, и никогда до того не звучали.
Что ж, в какой-то степени это правда.
— Ты выйдешь за меня? Ты будешь со мной всегда?
— Но я же вышла за тебя замуж…
— Нет, я имею в виду церковный брак. Ты обвенчаешься со мной?
Она помедлила. Его руки, ласковые и решительные одновременно, заставляли ее слабеть, и эта слабость была приятна.
— Хорошо. Обвенчаюсь.
Дик вздохнул с облегчением. Он боялся, что жена вновь откажется освятить их отношения по тем традициям, которые принимает он. И теперь от радости, что все оборачивается так. как ему хочется, он подхватил ее из бадейки и поднял в воздух. Девушка не взвизгнула, как сделала бы любая соотечественница рыцаря-мага, — лишь обхватила его за шею и прижалась. Волна прохладных волос, давно уже отросших, плеснула ему в лицо.
— Я очень рад. Наконец-то. А то все не буду, не буду…
— Радуйся, что я отказывалась, — серьезно ответила девушка. — Если б тогда, еще не став по-настоящему живой, я уступила и крестилась, меня бы уже не было. Крещение очищает, насколько я поняла. Вот меня и очистило бы. От полужизни.
— Прости. Прости меня, родная. Я не знал. Я не хотел делать такое с тобой. Тогда я и сам не понимал, что делаю, просто следовал своим желаниям.
От такого взгляда Серпианы — пристального, чуть исподлобья, но не злого, скорее вопрошающего — ему прежде становилось не по себе. Но теперь, зная за собой вину, он его выдержал. В его глазах она, если хотела, могла прочесть раскаяние. Помня о том оскорблении, которое он невольно нанес ей, Дик не стремился понять, о чем она думает.
— Я нисколько не сержусь на тебя, — помолчав, совершенно искренне сказала она. — Нисколько. И все это время я просто пыталась разобраться в себе. — Это было не совсем так, но по свойству женской натуры девушка решила, что ее спутнику подробности знать ни к чему. — Просто понять, что я чувствую на самом деле. А что с тебя-то возьмешь? — Серпиана ласково улыбнулась. — Может, хоть теперь поймешь, к чему приводит следование всем своим желаниям и как оно пагубно.
