- Ну, не ты, Рома. Ты совсем другое дело. Что мы в жизни видим. Работа, дом, магазин. Скучно.
- Зато спокойно. Все идет так, как должно. Рождение детей, старость, смерть, все приходит по раз и навсегда заведенному порядку.
- Что мы видим, - продолжала Клава, - сплошная серость. Я понимаю, в жизни есть место подвигу, порой незаметному. Любовь, которую мы находим, теряем. Не знаю, как об этом сказать. Хочется чего-то яркого. И что б непременно с тобой это случилось. Мы живем в ожидании чуда.
- Конечно, - Роман улыбался. - Тебе бы хотелось так жить, как в этих книгах? Мне тоже. Хочу верить, девять карет ожидают нас. И солнце всходило и радуга цвела...
- А то! Хотелось бы. Ладно, не отвлекай. - Клава уткнулась в счастливую жизнь бумажных страниц. Разбередил душу этот санитар.
Около часу ночи Роман отложил книгу и пошел на обход палат. В коридоре тишина. Он останавливался у дверей. Прислушивался. В некоторые палаты заглядывал. Может, кому помощь нужна. Возле тринадцатой задержался подольше. Приоткрыл дверь. Услышал голос больного, заметившего полоску света, пробившуюся из коридора.
- Сестричка. Сестричка. - Тихий голос, в нем и надежда и боль.
Роман вошел.
- Не сестричка я. Брат. Медбрат. - Роман прикрыл за собой входную дверь. Прошел в палату, освещенную одиноким фонарем на дорожке за окном.
- Слава тебе, господи. Медбрат. Мне бы эту, утку. - Звучало, как мольба, надежда беспомощного на простое сочувствие.
- Сейчас сделаю. - Роман включил настольную лампу. Помог больному с судном. - Ну, вот, парень. Сейчас все сделаем.
- Наконец хоть мужик. А то знаешь, стыдно. Когда беспомощный калека. Одни бабы тут.
- Ничего. Сейчас я тут. - Как хорошо Роман понимал этого парня. Судьба бывает жестока. Смерть, которую он представлял собой, может примирить человека с жизнью. Как не справедливо. Жестоко. Аллилуя, аллилуя. И жизнь вечная. Смертью смерть поправ.
- Вот я и говорю, хоть кто-то. Хоть один человек. Не бабы. - Вот так, простой мужской шовинизм. И женщины этим грешат. Но рожают мужиков. Два народа и две религии на Земле: мужчины и женщины. Простая истина.
- А бабы - не люди? - Ромка усмехнулся. Так забавно желание тех и других утвердить свое первенство. Есть Древние и их птицы, драконы.
- Курица не птица, баба не человек. - Вот уж точно, птицы, летящие от звезды к звезде - драконы. Женщина может стать драконом для мужчины. Носить под сердцем плод и радоваться первому крику ребенка. Наседка, орлица, тигрица - все это о ней. Хранительница жизни, трепетными крыльями оберегающая свое гнездо. Та, кто позовет на подвиг. И срежет волосы с головы Самсона, лишив его сил. Так много в одном хрупком создании.
- А ты, парень, с чем лежишь. Какая хвороба? - Спросил, хоть и знал, в чем дело. Пусть сам расскажет.
- Позвоночник. Они ничего сделать не смогли. Операцию сделали, а без толку. Одна мне теперь дорога, не дальняя. - Отчаяние, тоска в голосе.
- И куда ты собрался, брат? - Вот ведь дурак, точно найдет способ покончить с собой. А ему жить и жить. Как может он, Роман, принять его в долину мрака.
- Куда? Кому я такой нужен? Маяться со мной. На погост с березкой обниматься. Калека!
- Погоди! Видишь, я тоже калека. На костыле. Недавно из армии пришел. - Роман пытался образумить парня. Только такую боль трудно одолеть.
- Ты своими ногами ходишь. А я всю жизнь в коляске. И оправиться по-людски не могу. Кто со мной таскаться-то будет. Мать старая? У нее ярмом на шее висеть? Вечной болью перед глазами. А так, отболит и все. Забудет. - Парень отвернулся, глотая слезы.
- Не шуми. Мать не забудет. Ты ей любой дорог. Живой. И мертвый.
- Точно, Алексей, - раздался голос с соседней кровати. - Я ведь то же. Отрежут мне ноженьки. Мать приедет и заберет меня. И какой я ей помощник? Ей и отцу. Обуза. Не по хозяйству, не по дому. У нас огород, работы много. Со мной еще. Но я не отчаиваюсь.
- Врешь ты все, Толик. Врешь. Слышу, то же плачешь ночами.
Толик невольно всхлипнул.
- Это я так, не о себе. Мамку жалко. - Жалость к себе Толик уже одолел. Махнул на себя рукой. Кто он? Чурка с глазами. Жизнь, не успев начаться, проскакала прочь. Не одна из девяти карет не ждет.
- Парни, чего расклеились! Не все потеряно! Не унывать. - Роман не мог остаться равнодушным к этой беде. Выворачивало душу. Кричать и плакать над чужой бедой. В нем Древний боролся с простым человеком.
- Мы стараемся. - Тихо произнес Алексей.
- Толик, давай посмотрим, что у тебя с ножками. - Роман решился. Он обязан помочь. А там, что будет.
- Что смотреть. - Вот уперся. Говорят, надежда умирает последней. А тут она уже в гробу, и запах догорающих свечей.
- Я массаж сделаю, авось полегчает. - В Романе пробудилась уверенность. Он сможет помочь. Он стоял возле Толика, опирался на свой костыль.
- Моим не живым палкам? Им все едино. - Только безнадежная устталость.
- Погоди, поглядим. - Роман скинул одеяло с ног Толика. Ноги до колен были синими.
- Ну, это не беда. Давай массаж сделаем. Ты, потерпи. Не кричи, коли больно будет.
