С тех пор Люся стала звать Нельку – «носик». То ласково, то саркастически. Смотря по настроению. Но также верно и то, что с того дня, Неля никогда больше непотребно не «выражалась», у нее почему-то не поворачивался язык.
Итак, легко и беззаботно девочки жили почти до начала августа, когда обе телеграммы пришли почти одновременно. Дядя сообщал, что мама в тяжелом состоянии лежит в больнице, а генерал срочно вызывал Сашеньку в Москву. Они уехали, не успев попрощаться с Игорем. Неля никогда его больше не видела. Но потом, во взрослой жизни в разных мужчинах искала его черты.
Дядя, по дороге домой, рассказал Неле, что мама «жутко» переживала смерть бабушки. Ей с трудом представлялась жизнь без мамы. Да еще заботы о семье свалились на ее, не приспособленные к жизни, плечи. Волнений она не выдержала. Вот и попала с инсультом, а по-народному определению, с параличом в больницу.
Еще от дяди Неля узнала потрясающую новость. Арестовали человека в пенсне, как английского шпиона. Даже имя его страшно было произнести. В такое верилось с трудом, никак не хотелось думать, что шпионы могут так высоко вознестись и держать в своих руках власть. Неле казалось: «вот-вот прояснится ошибка, как с врачами», и все встанет на место. Но ошибка так и не прояснялась. В конце года, когда мама вышла из больницы, Лаврентия Павловича расстреляли. Но тогда, на вокзале, рассказывая об аресте Берии, дядя пожалел Георгия Николаевича, отца Люси.
– Жаль человека. Худо ему будет.
– Так арестовали того, – Неля недоуменно уставилась на дядю. Он ничего ей не ответил, только пустыми глазами почему-то посмотрел по сторонам.
Но Нелю, кроме расстрела Берии и маминой болезни, тревожила Люся Лихарева. Дело в том, что Люся проучилась несколько дней первой четверти и пропала. Когда она после многодневной беготни в больницу к маме, дозвонилась до Сашеньки, та на вопрос: «что случилось? Почему Люси нет в школе?» – ответила.
– У Людмилы обнаружили ревмокардит. Она пробудет полгода в санатории в Крыму.
– А как же учеба?
– Людмила там и учится.
Неля, замерев, стояла с трубкой в руке, боясь пошевелиться. Непроницаемая стена угнетающего молчания стояла в телефонной трубке. Затем Неля услышала взорвавшийся щелчок и гудки отбоя.
Месяца через два она получила письмо от Люси с описаниями красот Крыма и открытку с видом мыса в Форосе. Тут же накатала огромное письмо подруге о московских новостях, о маме. Что, как из рога изобилия в ее дневник опять сыплются тройки и двойки, что совсем нет времени на учебу. Послание отличалось неким чувством юмора и тоской от разлуки с Люсей. Письмо получилось длиннющее. Неля не знала, что в это время Георгий Николаевич уже мастерил себе петлю в туалете.
Когда Неля увидела Люсю на похоронах, то ее не узнала. Полная упитанная Лихарева, стала тоньше чуть ли не вдвое, более стройной. Но ей это не шло, что-то изможденное, усталое сквозило в ее фигуре и осанке. Неля стояла возле нее, крепко держа за руку, не отходя ни на шаг. Девочке все время казалось, что вот-вот Люся должна от горя упасть. Но Лихарева не падала, только сухо горели глаза, и она приговаривала одну и ту, же фразу.
– Папка не виновен! Зачем он это сделал? Неля чувствовала дрожание ее руки. Дрожь передавалась и ей, бежала по жилам до самого сердца, вызывая в нем смятение и тревогу.
Через месяц после похорон Люська с Сашенькой переехали в другую квартиру в этом же доме. Хорошо, что еще в тридцать седьмом, генерал, будучи вовсе не генералом, а капитаном, вступил в товарищество артистов, построивших это здание в конце двадцатых начале тридцатых годов. Незадолго до войны пайщикам вернули часть денег, а здание превратили в обычный жэковский дом. Уже к концу, а может – быть и сразу после войны, когда Георгий Николаевич резко повысился в чинах, генерал переехал из маленькой, в четырех комнатную квартиру. Теперь его семья, сделав обмен, опять возвращалась в прежние двухкомнатные пенаты. Их и двухкомнатными нельзя было назвать, потому что вторая комната – это не что иное, как маленькая темная каморка при кухне, которую, еще по старым меркам, артисты строили для прислуги. Но прислугу с годами найти становилось все труднее, поэтому комнату использовали для себя.
