Сколь это по-немецки полностью

В саду Эрика с диким хохотом гонялась за Гизелой. В сравнении с ней Гизела была куда проворнее, куда изобретательнее. Смех дочери вызвал у него смутное беспокойство, словно в нем читалась возможность каких-то будущих расстройств. Эрика, позвал он из окна. Эрика, немедленно прекрати. Но она не слышала или не хотела его слышать.

И ты надеешься вот так сменить тему, сказала Вин. Временами ты мне противен.

А Хельмут тебе никогда не противен? мягко спросил он.

Почему ты задал этот вопрос? Раздраженным и резким голосом: почему?

Знаешь, ты, может быть, в конце концов и права. Херманн Глих, вероятно, тебе не отец.

И еще немного о немецких мастерах кисти.

Почему он принял приглашение, нет, просьбу мэра покрасить этот дом? Из любопытства? Из чистого любопытства? Или из желания увидеть наконец дом изнутри? В этом ли дело? Или он хотел, по сути, истребовать свое право, право войти в дом собственной дочери? Навестить своих внуков? Или же он воспринял просьбу мэра как вызов? Или это было не что иное, как почти детская неспособность сказать нет? Нет, у меня нет ни малейшего желания красить изнутри ваш дом. Найдите кого-нибудь другого. Я на пенсии. Я крашу только в Демлинге. Только тогда, когда мне это нравится. Выбираю дома, которые красить. Вообще-то, в том, что тесть мэра живет в Демлинге и работает кистью, не было секрета. Нет, под его кистью был натянут не холст, он работал на стенах и потолках. С этим было все в порядке. Если ты, конечно, член профсоюза. Он должен был признать, что мэр никогда не скрывал ни личности своего тестя, ни рода его занятий. Раз или два по случаю даже сказал об этом по телевидению. Упомянул с чуть неловким смешком. Чтобы показать, возможно, что он сам из народа. Из новой, демократической Германии, где людей оценивают уже не по классу, воспитанию, благонадежности, а по их чисто человеческим достижениям. Хотя мэр не упоминал по телевидению, что тесть никогда не видел его дом изнутри. Хорошо, по крайней мере это теперь исправлено. Его тесть видел теперь в доме каждый закоулок, каждую щель. Ничто не ускользало от его острого взгляда. Фотографическая память. Не силен в лицах, датах или именах, но в остальном он мог вспомнить изнутри каждый дом, каждый интерьер в любом доме, который ему когда-то случилось красить. Пока он красил, зрительная информация пополняла склад у него в голове. Этого мэр не знал. Из этого знания можно было извлечь определенное удовлетворение. Как дела, Обби, окликнул он своего помощника. Скорее не вопрос, а ободрение. Ободрение в наши дни нужно всем. Он отложил кисть и спустился с лестницы. Его немного беспокоил мочевой пузырь. Ничего странного для мужчины под семьдесят. В остальном он в отличной форме. Силен как бык. Не о чем беспокоиться, сказал доктор Кречмер. Просто не надо терпеть. Так что Херманн Глих частенько посреди мазка откладывал в сторону кисть (модные валики для него не существовали) и говорил Обби: Отолью-ка я. Обычно Обби в ответ хмыкал. Он был не особо смышлен, находчив или проворен, но дай ему задание, растолкуй все ему, и, что бы ни случилось, он доведет его до победного конца.

Туалет, один из трех, имевшихся в здании, еще предстояло покрасить. Плитка на полу была бледно-голубой. Откуда эта страсть к бледно-голубому? Маляр зажег сигарету и задумчиво уставился на неровную струю мочи, которую он пустил над ватерлинией светло-голубого фарфорового унитаза. Что они подадут на обед? лениво подумал он, ощутив легкий укол голода. Он бросил в унитаз недо — куренную сигарету и вышел, не спустив воду.

Часом позже, еще не сняв комбинезон, он сидел слева от дочери, добродушно озаряя лучезарной улыбкой своего зятя и горничную, которая чопорно внесла в комнату на подносе большущее жаркое.

Приятного аппетита, вежливо сказал он Вин, ее мужу, детям, Дитеру и Эрике, и их подруге Гизеле Харгенау.

Почему вы в комбинезоне? вежливо спросила Гизела особым, предназначенным для разговоров со взрослыми голоском.

Потому что я крашу дом, спокойно ответил он.

Мэр отошел к буфету и открыл бутылку мозельского. Если присутствие Херманна Глиха каким-то образом нарушало течение обеда, он остался об этом в неведении. Глих выпил пару бокалов вина и взял вторую порцию молодой картошки с петрушкой, салата из огурцов и говяжьего жаркого. Эрика назвала его дедушкой, когда, мило улыбаясь, спросила, нельзя ли, чтобы он покрасил ее комнату в бледно-желтый цвет с бледно-голубой каймой вдоль пола и потолка. Он улыбнулся ей и сказал, что, если родители не против, он будет счастлив выполнить ее желание.