И вот к чему это привело, откликнулся мэр. Завтра утром у меня на столе будет отчет. Я позвоню вам, как только узнаю, долго ли это продлится.
Если бы только они нас послушали, заметила жена булочника. Мы пару раз сообщали о трещинах. Я говорила мужу… подожди немного — увидишь… не успеешь оглянуться, как мостовая провалится, точно тебе говорю…
Это из-за проливного дождя, объяснил мэр. Столько воды. А трубы проржавели…
Но мы видели, что к этому идет, сказал хозяин булочной. Нам было видно. Мэр сочувственно кивнул.
На самом деле враждебности к мэру никто не испытывал. Он, в общем-то, всем нравился. К тому же они с женой взяли за правило делать покупки в небольших магазинах. Ясно, что какими бы ни были причины несчастного случая, винить в нем нужно не мэра. Если уж на то пошло, сообразили прохожие, мэр нажмет на Отдел общественных работ, чтобы завершить ремонт как можно быстрее.
Мэр ездил на «ауди» 1975 года. Он предпочитал чуть старомодные темно-серые или синие деловые костюмы в тонкую полоску. Изредка, по случаю какого-нибудь праздника, надевал яркий галстук. Как и Хельмут, он стригся в парикмахерской рядом со школой. Ученикам два раза в месяц случалось, расходясь после занятий, видеть мэра, своего мэра, в кресле парикмахера за обязательной стрижкой. Если он замечал Гизелу, он всякий раз махал ей рукой. У Гизелы были светлые волосы, и она походила на свою мать. К десяти годам она уже успела привыкнуть к власти, могуществу и поэтому никогда не робела при мэре, которого, останавливаясь у своего отца в Брумхольдштейне, видела, если разобраться, несколько раз в неделю. Достаточно смутно сознавая, что значит быть мэром, она не имела четкого представления, как сравнить важность этого занятия с важностью отцовской профессии.
В доме отца в Брумхольдштейне не найти ни одной фотографии ее матери. И точно так же фотографии ее отца таинственно исчезли из их дома в Вюртенбурге.
Через год-другой мы предпримем с тобой долгое путешествие, обещал ей Хельмут. Первым делом отправимся в Америку. Я покажу тебе Большой Каньон, а потом мы посмотрим: может, нам удастся разыскать нескольких ковбоев.
А Магнус с нами тоже поедет?
А ты этого хочешь? спросил Хельмут. Вполне разумный вопрос.
Хочу ли я этого? спросила она и ни с того ни с сего залилась слезами.
Сменяя друг друга, бригада из четырех человек взламывала двумя отбойными молотками бетонные плиты мостовой вокруг провала, а тем временем вторая группа, состоящая целиком из иностранных рабочих, которые едва могли объясняться по-немецки, убирала куски бетона и сырую землю, обнажая массивную канализационную трубу, пока помпа откачивала со дна траншеи воду. Окна булочной, как и окна всех остальных магазинов, покрыла тонкая пелена серой пыли. С деревянного помоста все расширяющуюся траншею разглядывал скучающий начальник смены. Для движения улица была закрыта. Хотя проржавевшую канализационную трубу залатали, в воздухе все еще висел отвратительный запах.
Хельмут работал во временном офисе у себя дома, когда вернувшаяся из школы Гизела стремглав взбежала по лестнице с известием, что землекопы отрыли могилу, по словам некоторых — братскую могилу немецких солдат, убитых в войну русскими.
Неувязка этой теории, заметил Хельмут, в том, что русские не дошли до Брумхольдштейна — или Дурста, как он тогда назывался.
Гизела непонимающе уставилась на него. Значит, это были американцы?
Американцы, или французы, или англичане, но вряд ли они встретили в Дурсте хоть какое-то сопротивление.
А что сказала в классе фрейлейн Хеллер? Или она об этом не упоминала?
Она сказала, вздор. Она сказала, что не хочет говорить об этом. Сказала, что в войну погибло множество людей, и это так ужасно.
Как ты смотришь на то, чтобы Эгон и его приятельница-фотограф остановились у нас?
Она ухмыльнулась. А тебе за завтра кто-нибудь вставит двери?
А что, разве плохая идея?
Не знаю, сказала она. Я уже почти привыкла спать в комнате без дверей.
Когда Гизела ушла, Хельмут откинулся на спинку стула, внезапно охваченный необъяснимой апатией. Телефон звонил и звонил, пока наконец к нему не подошла Гизела. Подняв трубку, он услышал, как Гизела возбужденным пронзительным голосом объясняет своей матери, что тела в братской могиле, возможно, немецкие, а возможно, и нет, и что, так как у них останавливаются Эгон и его подруга, он, Хельмут, решил ради них вставить новые двери.
Двери? Двери? Ты хочешь сказать, что в доме до сих пор нет дверей? Не верю. Затем, ощутив его присутствие, Мария резко спросила: Хельмут, это ты, Хельмут?
