Хельмут не в духе; вероятно, из-за отсутствия Анны. Оно, наверное, не так бы его задевало, если бы присутствие Риты, обаятельной Риты, и Эгона не напоминало ему, чем он обделен. Рита, к досаде Хельмута, продолжает его поддразнивать: Что? Вы перестали бриться? А что дальше?
Прекрати, говорит Эгон. Бедный Хельмут достаточно настрадался. К досаде Хельмута, они смеются. Они всегда могут уйти к себе в комнату и закрыть дверь. На самом деле подчас они не видят Хельмута целыми днями. Где он может быть, спрашивает Эгона Рита. Но никто не жалуется. Нет. Это не совсем правда. Гизела, оказавшись рядом, жалуется вовсю. Она слишком далеко от своей подруги Эрики и чувствует, что ею пренебрегают и отец, и все остальные. Ей не хватает Анны Хеллер. Ей даже начинает не хватать матери и брата. Первым делом поутру она забирается в комнате отца к нему на матрас и смотрит, как он прихлебывает свой кофе. Ловит каждое выражение на его лице, на его небритом лице. Всегда выпрашивая какую — нибудь поблажку: Ну поедем, пожалуйста, по-жа-луй-ста, в Эрфурт, там у них есть кукольный театр, а по дороге заедем за Эрикой… и, может, я на этот раз останусь у нее ночевать, а потом… потом… А потом всегда один и тот же ответ: Будет видно. Что это значит, да или нет. Это значит, что будет видно. Да или нет?
Ни звука. В середине дня сад пустынен, а дом погружен в полную тишину. Ни звука, ни шороха. Все ушли? Не отправились ли они на пикник, не сообщив мне об этом, думает Ульрих. Нет. Все машины на месте, на посыпанном гравием проезде в тени большого вяза. Хельмут, как выясняется, внизу. Работает в своем временном кабинете, сидя за большим чертежным столом, листом фанеры полтора метра на два с половиной, водруженным на козлы. Рядом с ним на низеньком столике кнопочный телефон на четыре линии. К стене приколоты синьки его проекта. На широких половицах бесшумно поворачивается налево-направо большой электрический вентилятор. На фанерном столе орудия Хельмутова ремесла. Чертежные карандаши, пластмассовые угольники, большущая рейсшина, карта Брумхольдштейна, пара компасов, точилка для карандашей, логарифмическая линейка, резинка, блокнот, большой рулон кальки. Хельмут сердито вперяется взглядом в своего посетителя.
Похоже, что с каждым днем они могут сказать друг другу все меньше и меньше.
Хельмут в перепачканных белых брюках, босиком, с голым торсом, изучает расчеты консольной лестницы в музее. Телефон не звонит. Модный японский транзистор на полке выключен. Тишина. При желании можно определить, работает ли все еще парень, нанятый выкосить лужайку, подстричь живые изгороди и вообще помочь чем сможет. Но все тихо. Жужжит заплутавшаяся пчела.
Гизела, скучающая, раздраженная и обессиленная, свернулась калачиком на кушетке в другой комнате на первом этаже. Ей слишком все надоело, не хочется даже идти к телефону, чтобы пожаловаться Эрике. В последнее время стало как-то трудно до Эрики дозвониться. Кто бы ни подошел к телефону, все обещают передать ей сообщение, но Эрика в ответ не звонит — и этого достаточно, чтобы вызвать у нее определенное беспокойство. Ей слишком все надоело, не хочется даже выходить в сад, не хочется даже идти готовить себе что-нибудь на кухне. Она убивает время, дожидаясь захода солнца, когда все выберутся из своих нор, из своих укрытий, когда завяжется беседа, полная теми особыми намеками, теми любопытными возбуждающими и таинственными сексуальными намеками, без которых, кажется, теперь не обходится ни один обмен репликами между ее отцом и Эгоном, в котором они борются за Риту как за награду. Или, скорее, за эту награду борется Хельмут, поскольку Эгон просто пытается удержать Риту — в той степени, в какой ее можно удержать или потерять.
Обби большую часть времени проводил наверху, свирепо набрасываясь на очередную стену — как еще описать ту ярость, с которой он ляпал по стене краской. Этот приземистый и с виду неуклюжий мужчина уже начал красить по меньшей мере в шести различных местах. Впервые понаблюдав за его работой, Ульрих подумал было, что неряшливость Обби вызовет у Хельмута взрыв гнева. Но, очевидно, Хельмуту было все равно, или же система Обби просто-напросто пленила его своей беспорядочностью. Насколько мог понять Ульрих, Хельмут предоставил Обби у себя в доме полную свободу. Бери и крась. Что Обби и делает. В какой-то момент все эти покрашенные области перекроются друг с другом. Сейчас Обби молча красит прихожую, или коридор, или одну из восьми свободных комнат на втором этаже, или, возможно, трудится на чердаке, или же с маниакальным терпением сосредоточился на оконных карнизах, или на террасе наверху… пока Эгон и Рита (предполагается, что они вместе), как всегда, уединились в своей комнате, чтобы среди дня немного соснуть. Спать днем? Ну да, ведь стоит лето. И они с полным основанием рассматривают свое пребывание здесь как отпуск.
Отпуск, который придаст им новые силы — подготовит их к осени в городе…
