— Милорд, оно меня утомляет. Прошу прощения, но мне нужно переодеться к вечернему пиру.
Глубокий реверанс, юбка взметнулась в резком развороте — и леди Харроу скрылась в шатре. Дойл пожалел, что у него рядом нет ни одного стула, который можно было бы отшвырнуть.
К себе в шатер он ворвался. Все-таки пнул попавший под ноги табурет. Рявкнул:
— Мальчишка!
Джил вынырнул откуда-то из-за тюфяка и протараторил:
— Милорд, еда и вино готовы.
Выдох. Дойл упал на тюфяк. Джил быстро стянул с него сапоги, но подать еду не решился — и верно. Дойл подозревал, что в этом случае зашвырнул бы поднос подальше. Больше всего его злило непонимание. Он не мог угадать, что именно вызвало в леди Харроу такое отвращение.
Впрочем, это было и неважно. В целом, она всего-навсего помогла ему признать очевидное, вернее, напомнила о нем: из него едва ли выйдет галантный кавалер. И уж тем более — хороший муж. Не думал же он в самом деле предложить ей кольцо? Это было бы смешно — в самый раз, чтобы развеселить милордов, которые скоро закачаются в петлях. Милорд Страшилище, милорд Урод, выходец из обители врага Всевышнего — и вдруг женится на очаровательной женщине. От такой шутки виселица затряслась бы, и милорды попадали бы с нее, как спелые груши.
Дойл снова тяжело выдохнул и поднялся. Потянулся за графином вина, но не успел его взять — снаружи раздалось явственное поскребывание. Кто-то хотел войти в его шатер.
Джил сообразил метнуться к выходу и выглянуть за полог. Дойл напрягся.
— Милорд, — мальчишка обернулся, — там старуха. Она говорит, что служит леди Харроу и что у нее до вас дело.
— Пусть войдет, — велел он, не обращая внимания на то, что сердце пропускает несколько ударов.
Старуха вошла и сразу же поклонилась почти до земли. Она была уже очень стара, ее кожа была желто-серой, изборожденной морщинами. Глаза глубоко западали в глазницах, но блестели оттуда очень живо.
— Простите, высокий лорд, что беспокою вас, — проскрипела она.
— Тебя послала госпожа?
— Никак нет, высокий лорд, — старуха пошамкала губами, словно бы в задумчивости. — Моя леди не знает, где я. Но я не могла промолчать, милорд. И вы — послушайте старую Милу. Моя леди так упряма и горда — точно как ее отец.
Дойлу хотелось бы поторопить старуху, но он не стал этого сделать, просто сложил руки на груди и приготовился слушать. Порой Шило притаскивал ему таких старух — наблюдательных, все знающих. Поторопишь такую, начнешь задавать лишние вопросы — и она запутается в собственных мыслях, язык ей откажет, разум помутится. Их нужно было просто слушать — и тогда они рассказывали то, чего не мог рассказать никто другой.
— Вы думаете, милорд, я выжившая из ума старуха? — она подняла на него свои блестящие глаза. — Я знаю мою леди с колыбели. Когда сегодня она вернулась в свой шатер — как она плакала, милорд.
Дойл скрипнул зубами и напомнил себе о терпении. Она все расскажет. И о том, почему плакала леди Харроу. Она для этого пришла.
— Как она была испугана.
— Что ее испугало? — мягко спросил Дойл.
— Крики, милорд, — старуха потрясла головой. — Жуткие крики. Они были страшны. А ваш голос — еще страшнее. Как будто враг всему живому из своего логова вышел. Так она сказала.
Лекарь говорил, что леди Харроу ушла, чтобы найти его. Со своей старой служанкой она подошла к его шатру — и, очевидно, выбрала для этого тот самый момент, когда он беседовал с Ойстером. Что именно она услышала — было угадать сложно. Но это испугало ее — женщину, живущую с уверенностью в том, что казни, да еще и прилюдные — это слишком жестоко.
Шатер Дойла, как и всегда, стоял на некотором отдалении. Он позаботился о том, чтобы Ойстер никуда не сбежал — но не имел возможности выставить внешнюю охрану. Никто не помешал леди Харроу подойти к шатру, а потом в ужасе убежать прочь.
— Моя леди кажется сильной. Но на нее легло слишком тяжелое бремя. Как она могла не испугаться, когда у нее перед глазами встали крики людей из ее деревень, — старуха наклонила голову.
— За то, что ты рассказываешь это мне, в тайне от своей госпожи, — медленно произнес он, — тебя бы следовало высечь.
Старуха улыбнулась тонкими губами:
— Я так стара, высокий милорд, что мне ни плеть, ни смерть не страшны. Мне страшно только, что я умру, и никто не защитит больше мою леди.
— И ты полагаешь, — он напрягся и вспомнил имя, которое она называла, — Мила, что я ее смогу защитить?
— Я хоть и стара, но не ослепла, высокий лорд, — ответила она.
Это он тоже чувствовал — цепкий, пронзительный взгляд. Что она заметила — один Всевышний знает. Но она была права.
Дойл снял с пальца золотой перстень, по случайности надетый сегодня, и протянул:
— Возьми, старуха. Моя благодарность.
Мила опять улыбнулась и покачала головой:
— На что мне ваше золото, милорд? В могилу его не заберешь.
— Тогда чего хочешь?
— Вы мне спасибо скажите, милорд, я и рада буду.
Дойл не мог бы объяснить, почему, но ему подумалось, что он охотнее дал бы три таких перстня и еще кошель золота, чем поблагодарил бы ее. Но он отбросил эту мысль и произнес:
— Спасибо.
