— Милорд Дойл, в вас нет благородства и чести, если вы говорите подобное. Но ради милорда Грейла я готова отдать все. У меня нет денег, чтобы подкупить вас, нет влияния, чтобы угрожать вам. Все, что я могу, предложить, это себя.
Она опустила руки и подняла голову, позволяя ему рассмотреть свое лицо, пышную грудь и тонкий стан. Дойл слышал такие предложения много раз. Дважды даже соглашался на них — не потому что готов был изменить своему долгу ради ночи с какой-нибудь красоткой, а потому что был уже уверен в невиновности тех, за кого так страстно просили.
Майла была красивее всех, кто когда-либо предлагал ему себя с подобной жертвенной отреченностью. И ничто не мешало ему согласиться — просто взять то, что так настойчиво предлагалось. Но он не колебался, когда отвечал:
— Приберегите себя для жениха, Майла. Или для пылкого любовника, который польстился бы на вашу красоту.
Он не мог бы сказать с уверенностью, почему отказался настолько решительно, но одна мысль об обладании Майлой казалась ему неприятной. Он не желал ее. Как будто все его существо уверилось в том, что на свете существует только одна женщина — и стремилось к ней.
Оставив девушку на коленях посреди коридора, Дойл продолжил свой путь в подземелья, где его уже ждал отец Рикон, вероятно, пообедавший своим черным хлебом, а в двух удаленных друг от друга камерах сидели Ойстер и Трэнт.
— Все готово, милорд, — сообщил отец Рикон.
И действительно: в красной камере уже стояли обычные стол и стул, горела жаровня. Молчаливый палач в облачении тени раскладывал свои инструменты на втором столе в углу, рядом с писцом — тоже из теней.
Дойл разместился за пустым столом, по обыкновению пододвинул жаровню ближе к больной ноге и велел:
— Приведите Ойстера.
Ждать долго не пришлось. Его ввели почти сразу же — одетого в приличную одежду, почти чистого, но смертельно бледного и словно бы похудевшего за эти два дня.
— Садитесь, милорд Ойстер, — сказал Дойл светским тоном.
Ойстер сел — ему дали табурет.
— В прошлую нашу встречу вы сообщили мне, что вместе с двенадцатью членами Королевского совета придумали подлейший заговор против своего короля и сюзерена, заключавшийся в том, чтобы убить его и объявить себя регентами при младенце, которого носит под сердцем королева. Я не исказил ваших слов?
Хотя в камере было прохладно, Ойстер заметно вспотел, быстро и судорожно потер свое брюхо, где наверняка осталась тонкая царапина от кинжала Дойла, и пробормотал:
— Я был обманут и завлечен. Я не ведал, что делаю.
Дойл взял паузу, словно бы всерьез обдумывая эти нелепости, потом произнес участливо:
— Я готов поверить, что так и есть. Вы, милорд, человек недалекий, живете в развлечениях и потехах. Угрозами или лестью вас могли завлечь в заговор, которому вы никогда не сочувствовали душой.
В глазах Ойстера засветилась бешеная, сумасшедшая надежда, кажется, он готов был, подражая Майле, броситься на колени, да еще и целовать Дойлу руки. Дойл продолжил:
— Но те, кто вовлекли вас в этот заговор, не признают своей вины и называют зачинщиком вас одного.
Он затрясся.
— Знаете, что это значит? Если никто из них так и не признается…
Дойл поднялся со своего места, подошел к Ойстеру и повторил ему те слова, которые так точно подобрал Рикон. О скопстве и карах и наградах Всевышнего. Потом добавил:
— Если же мы найдем истинного виновника заговора, то вы, милорд Ойстер, хоть и не получите прощения, но, вероятно, сохраните жизнь. Избегните мучений и позора.
— Они должны признаться, — прошептал он в панике. — Они говорили… Они задумали это. Я бы взглянул им в глаза и заставил бы признаться!
Дойл довольно кивнул:
— Вы получите такую возможность. И совсем скоро, — а потом крикнул: — приведите милорда Трэнта.
К полуночи пришлось прерваться — Дойл велел развести лающихся лордов как можно дальше друг от друга, приказал писарю подготовить до утра все бумаги о сегодняшних допросах и, накинув темный плащ с глубоким капюшоном, отправился к каналам, где его поджидал Шило. Тени неслышно двигались рядом.
— Высокий лорд, — вор преклонил колено и прижался, по обыкновению, губами к руке Дойла. — Город неспокоен, он полнится слухами. Болтают, — он клацнул зубами, в поисках нужного слова, — говорят, какой-то колдунишка на Рыбном рынке совсем страх потерял. Болтают, будто ему пора вырвать его мерзкий язык и засунуть… — Шило сплюнул на землю, видимо, не желая при Дойле говорить, куда именно должен быть засунут язык. — Завтра светлый день Очищения. Всевышний наказал очищаться от грязи, падали всякой. Людишки хотят его тоже того — очистить. А он вам, может, понадобится, высокий лорд.
— Наверняка понадобится, — кивнул Дойл. Занимаясь милордами, он ни на минуту не забывал о ведьмах. Кем бы ни был этот колдун, он может что-то знать. — Где его будут очищать?
— Так на Рыбном и будут. С утра, после торгов.
Дойл протянул Шилу несколько монет, которые тот принял с еще одним почтительным поклоном и, пятясь, растворился в ночной темноте.
