Остальным осужденным права на последнее слово не дали — Дойл совершенно не желал слушать, что они скажут. Пять тел заболтались в петлях одновременно, пять глоток захрипели, десять ног задергались в безумном предсмертном танце — но это был еще не конец. Ударом топора палач обрубил веревки — и осужденные повалились на помост, еще живые. Помощники палача растащили их из кучи, распластали на досках и сорвали с них одежду под рев черни. Снова сверкнул топор — и Ойстер заорал от боли: ему отрубили правую руку. Следом левую. Обе ноги — на первой он перестал кричать. А потом палач показал его отсеченную голову — с впавшими щеками и дорожками слез.
Эйрих смотрел куда-то на небо, за часовую башню, остальные милорды прятали глаза и искали что-то увлекательное на полу просторного балкона. А Дойл по-прежнему не отводил взгляда и видел каждую отсеченную конечность, слышал каждый крик безумной боли. Он ощущал зуд в собственных руках и ногах, но не чувствовал тошноты. В конце концов, он сделал то, что должен был сделать. И, если бы потребовалось, сам стал бы палачом.
Уже на утро о казни не напоминало ничто. Рыночная площадь снова была полна торговцев и покупателей, а также шутов, пытающихся нехитрыми куплетами выманить как у первых, так и у вторых мелкую монетку. Двор тоже о казненных милордах старался не упоминать — в отличие от Эйриха.
Придя к нему на следующий день, Дойл застал его в скверном расположении духа и в компании с двумя пустыми и одним ополовиненным кувшинами вина.
— От королевского совета остались ошметки, — рявкнул Эйрих, едва увидев брата.
— Новый соберешь, — отозвался Дойл и, немного подумав, взял себе кубок и тоже плеснул вина.
— Из кого? А, проклятье, — Эйрих грохнул кубком о стол и откинулся на спинку стула, — Грейл со мной воевал плечом к плечу. Ойстер еще отцу служил, меня на своем коне катал, когда я едва ходить умел… Из кого собирать, если самые верные предают?
— До весны все равно об этом думать бесполезно, — Дойл дернул плечом, — а то и до лета. После солнечного поворота Шеан заполонят бездельники всех мастей, не до того будет.
— А до весны предлагаешь всемером заседать?
— Ввосьмером. Ты забыл Рэнка.
Эйрих, кажется, даже протрезвел.
— Ты хочешь вернуть Рэнка в совет?
— Не хочу, а настаиваю. Веры ему нет и не будет, но он нужен мне под рукой, — Дойл скептически заглянул в кувшин, обнаружил, что в нем остается еще многовато, и решительно отставил на пол.
Какое-то время они молчали — Эйрих лениво искал взглядом, где бы взять еще вина для успокоения разбушевавшейся совести, а Дойл лениво постукивал пальцем по колену. Потом король спросил:
— Чем займешься теперь?
— Вопрос ведьмы все еще не решен. А кроме того, мне нужно найти одну излишне щедрую персону.
Эйрих приподнял одну бровь.
— Обнаружилась персона, предположительно женщина, которая желает обеспечивать безбедную жизнь моего слуги, — пояснил Дойл.
— В обмен на некие услуги?
— Всего на одну — устранение его хозяина. И мне очень интересно… кто эта персона.
— Тебя хотели убить? — Эйрих поднялся со стула и сделал несколько широких шагов по комнате. — Проклятье, и я узнаю об этом совершенно случайно? Когда это было?
— Позавчера. Мальчишка принес мне деньги и описал как мог того, от кого их получил. Отец Рикон уже начал поиски, так что мне остается разве что помочь ему. Или дождаться результатов.
— Не забудь сообщить об этом мне, — велел Эйрих. В ответ Дойл только пожал плечами — он был убежден, что справится с этим вопросом самостоятельно.
И не ошибся. Когда спустя два дня люди Рикона сообщили, что щедрость проявила вдова милорда Стоу, Дойл просто наведался к ней и достаточно доступно объяснил, чем в следующий раз для нее и для ее сына обернется подобная инициатива. Вдова рыдала, умоляла не трогать «бедного мальчика» и, по итогам, получила прощение — с оговоркой, что мальчик будет не позднее весны представлен королю и немедленно по достижении им четырнадцати лет отправится на военную службу в гарнизон. От послушности вдовы зависело, будет это северный гарнизон, который то и дело атакуют чудовища из-за гор, или спокойный южный. Вдова поняла.
Постепенно приближался праздник поворота солнца. Шеан украсился лентами и ветками вечнозеленых кустарников, замок постепенно снова начал наполняться гостями со всей Стении и из-за границы. Прибыли остеррадские послы — с дарами, вежливые и какие-то напуганные. Эмирцы как обычно прислали дары.
Дойл разрывался между необходимостью проверять каждого новоприбывшего, сверяться со своими карточками на всех дворян и собирать бесконечные слухи, сплетни и разговоры, чтобы обеспечить хотя бы видимость безопасности, и желанием закрыться в своих комнатах и не выходить до тех пор, пока это праздничное безумие не закончится.
