Она сегодня не была вдовой — в праздник солнечного поворота траур оставляли, это было время торжества жизни, на котором не было места смерти. На ней было красное платье с тонким черным кантом, и оно оттеняло ее белую кожу. Волосы не были спрятаны под вдовий убор, а только сколоты наверху и забраны нитками жемчуга. Дойл почувствовал, что у него шумит в ушах.
Не задумываясь и не сомневаясь, леди Харроу подошла к нему и сделала низкий реверанс, а потом негромко произнесла — не то обращаясь к Дойлу, не то к самой себе:
— Я никогда не знала вашего имени, милорд, а сегодня случайно подслушала. Торден… — Дойл не любил это обращение, но он был готов забыть об этом, потому что ее губы произнесли его имя удивительно приятно и мелодично.
— Я… — ему пришлось сначала сглотнуть, чтобы заговорить, — я надеюсь, что ваше самочувствие улучшилось.
— Вы знали, что мне нездоровилось, милорд?
— По долгу службы я стараюсь знать обо всем, что происходит в стране, — ответил он.
— Даже о таких пустяках? — она улыбнулась и заметила: — Я думала сообщить вам, что на время оставлю двор, но не сочла это уместным.
Дойл хотел было сказать о том, что собирался послать к ней слугу, но не нашел в себе достаточно мужества для этого и сменил тему. Почему-то ему показалось, что леди Харроу отлично поняла, о чем именно он ей не сказал — во всяком случае, ее глаза блеснули очень лукаво и немного насмешливо. Ответив на несколько его вопросов, она сказала:
— Вы сегодня очень задумчивы, милорд.
Разумеется, стоило сообщить, что он думает о ее несравненной красоте (тем более, что отчасти это было правдой), но вместо этого Дойл признался:
— Королю нужны деньги, и я думаю о том, где их взять.
Он собирался добавить что-то вроде извинения за свою возможную рассеянность и заверить леди Харроу, что он счастлив ее видеть, но не успел — она рассмеялась и спросила:
— Королю нужны деньги? Или вам?
— Мне. На нужды короля, — честно ответил Дойл.
В этот момент зарубили трубы и загрохотали барабаны, и в зал прошествовал одетый в золото Эйрих. Среди своих придворных он сиял так ярко, как сияет солнце в сравнении с кострами.
Подозревая, что праздник будет скучным, Дойл и не представлял, насколько окажется прав. Когда спустя два часа шуты не перестали козлами скакать через огонь, корча рожи и то и дело издавая непристойные звуки, он понял, что его терпение медленно, но верно иссякает. Что думал о представлении Эйрих, сказать было сложно — он выглядел благодушным и довольным жизнью, улыбался, прикладывался к кубку и то и дело поворачивался и что-то шептал на ухо королеве. Королева кривилась и дула губы, но не из-за праздничной программы, а из-за того, что ей не дали для праздника утянуть талию — ее крики по этому поводу слышал весь замок, но Эйрих был непреклонен, и Дойл, если бы кто-то спросил его мнения, полностью поддержал бы брата. В конце концов, кое-кто утверждал, будто уродство Дойла — как раз результат того, что его мать до последнего дня старалась стянуть живот потуже. Правда это или нет — рисковать здоровьем наследника не хотелось.
Дойл не сдержался и широко зевнул, едва успев прикрыть рот рукавом. Эйрих обернулся и спросил:
— Скучаешь, братишка?
— Веселюсь от души, — отозвался Дойл. Очередной шут в очередной раз перескочил через чашу с огнем и победоносно закукарекал. — Что может быть приятней, чем наслаждаться таким изысканным зрелищем.
— Дай тебе волю, ты вообще запретишь развлекаться.
— И сэкономлю половину годового бюджета.
Собственно, если бы вместо еды на столе была чернильница и пара листов бумаги, Дойл проводил бы время с куда большим удовольствием — у него появилось несколько идей, где бы раздобыть деньги, не разоряя при этом казну, но числа были слишком большими, чтобы считать их в уме.
— А вот твоя красавица, кажется, весьма довольна, — заметил Эйрих, и Дойл невольно нашел взглядом леди Харроу. К сожалению (или к счастью, как посмотреть), Эйрих ошибся — она улыбалась, действительно, но удовольствия не получала: Дойл уже знал это выражение сдержанной скуки в ее глазах.
Словно почувствовав его взгляд, она обернулась к нему и улыбнулась чуть шире. Дойл приподнял кубок, а Эйрих тихо засмеялся рядом. Дойл отвернулся.
Тут же к нему наклонился Джил и шепнул:
— Милорд, не пейте — вино чем-то разбавили.
Эйрих, наверняка услышавший эти слова, сделал вид, что занят разговором с супругой, а Дойл демонстративно отставил кубок, вытер о скатерть жирные от мяса пальцы и откинулся на спинку стула, всем своим видом показывая, что окончил трапезу. И только после этого снова позволил себе снова взглянуть на леди Харроу — она не отводила от него взгляда и по-прежнему улыбалась.
Когда — спустя вечность — пир подошел к концу, Дойл встал из-за стола и поспешил подойти к леди. Кажется, она его ждала, во всяком случае, ничуть не удивилась и сразу же произнесла:
— Похоже, вы испытывали серьезные мучения.
— Боюсь, что мне не достает вкуса, чтобы получать удовольствие от увеселений подобного толка.
Леди Харроу на мгновение нахмурилась, но потом ее лоб снова разгладился, и она сказала:
