Скользящие в рай (сборник) полностью

Я догоняю ее в ближайшем переулке. Девушка поворачивается и спокойно, без страха, даже в какой-то степени оценивающе смотрит на меня. В лице ее нет любопытства, ни капли интереса к мужской особи, вынырнувшей из темноты.

– Что? – спрашивает она тихо.

Вместо ответа, переводя дыхание, я делаю успокаивающие движения руками. Она ждет, пока я что-нибудь скажу, по-прежнему ровно безразличная, и кажется, будто вся ее фигура нежно фосфоресцирует в полутьме. Странно, но во мне почему-то поднимается необъяснимая симпатия к ней, желание оградить ее от неизвестной опасности. Наконец, я выдавливаю из себя:

– Не знаю.

Она поворачивается, чтобы идти дальше.

– Я хотел только узнать, не грозит ли вам какая-нибудь опасность? – торопливо шуткую я, волнуясь.

– До этой ми-инуты – нет.

– Тогда, может быть, я немного провожу вас. На улице неспокойно.

– За-ачем вам? – спрашивает она, заметно заикаясь, и это ее трудное заикание, с которым она, по-видимому, давно смирилась, окончательно выводит меня из равновесия.

– Мне надо. – Я прижимаю ладонь ко лбу и неопределенно трясу головой. – Зачем-то…

– Ну, проводите, – соглашается она и неспешно идет впереди меня, совсем не опасаясь незнакомого человека. – Тем более что мы уже почти возле моего д-дома. Вот он.

– Неужели вы просто так уйдете? – спрашиваю я и понимаю, что не перенесу ее исчезновения сейчас, в эту минуту.

– Да, – отвечает она.

Я замечаю, что на скуле у нее плоский шрам от ожога, такой небольшой шрам, давний, цветом неотличимый от цвета лица. Отчаяние давит мне виски, материализуясь в дыхательный спазм.

– Я не могу с вами расстаться, – говорю я сущую правду.

– В-вот как? – Она делает шаг мне навстречу, бегло оглядывает меня. Потом качает головой. – П-похоже, что так. – Заикаясь, она немного отводит голову в сторону. Это получается у нее изящно. – В та-аком случае – сто.

– Что – сто?

– Долларов, ра-разумеется.

Минуту-другую я соображаю, что она сказала. Потом испытываю что-то вроде облегчения – так просто – и привлекаю ее к себе. Она не сопротивляется.

В тесной однокомнатной квартирке, скудно обставленной телевизором, шкафом, столом и продавленной тахтой, она быстро раздевается, предлагает мне принять душ, затем сама удаляется в ванную, а после делает все скоро, с самоотдачей, профессионально. У нее великолепная фигура, и шрам на лице не портит ее удивительно гармоничное лицо с огромными светло-зелеными глазами, в которых светится печаль и покорность. Я лежу на животе, отвернувшись, и мне хорошо. Щелкнула зажигалка, она закуривает, полуприсев на кровати. Почему от нее исходит такая тихая, такая законченная определенность? Все. Я вытягиваю руку и кладу ее на плоский, крепкий живот, который ровно покачивается под ладонью, потом спускаю ее ниже.

– Хочешь еще? – чуть слышно спрашивает она.

Я поворачиваюсь к ней, пытаюсь поймать ее взгляд, но она упорно смотрит прямо перед собой в обои и курит.

– Нет, – говорю я.

– Что-то не так?

– Да, – говорю я, – что-то не так.

– Что? – Она все-таки замечает мой взгляд.

– Я не знаю.

– Что?

– Что-то во мне.

– Болит? – Ее огромные глаза заполняют собой все пространство.

– Да, – говорю я.

Мы молчим долго, очень долго. Потом я говорю:

– Мне некуда идти. Хотя у меня есть дом. Но почему-то идти некуда.

Вдруг она прижимает мою голову к своей груди и порывисто целует.

– Это в-временно, – шепчет она. – Это не на-авсегда.

Я сажусь в постели и обнимаю ее как родного, близкого мне человека. Сердце мое болтается, словно увесистая картофелина в пустом ведре. Кажется, весь мир сконцентрировался в этом теплом, отзывчивом теле. Она дышит тяжело и неровно. Откинувшись на подушки, я говорю – не ей, а куда-то в пространство, ничуть не рассчитывая на ее сочувствие:

– А что будет потом, когда пройдет это?.. Ясность ушла, сменилось время. И мне душно… Я не знаю, что со мной, но это не дает мне дышать.

Она стискивает мою руку. Я облизываю сухие губы.

– Что же это такое – это? Это – я? Или моя пустая душа? Или мое прошлое, которое укатилось назад спутанным комом, бесследно? Иногда мне хочется уехать. Куда-нибудь к морю, далеко. Все хотят бежать от себя непременно к морю… Забавно. Как будто море растопит грусть или, на худой конец, утопит тебя самого. И ты станешь рыбой. Или медузой без мозгов и страстей. Как это хорошо, когда без мозгов и… Я с трудом переживаю день. Один день. А сколько их еще? Тысячи?.. Это похоже на бессмертие.

– Кем ты был раньше? – спрашивает она.

– Архитектором.

– Здорово.

– А теперь я игрок. Я не хотел быть игроком. Мой друг не хотел быть барменом. Мой сосед не хотел быть безработным алкоголиком. И все мы не хотели быть тем, кем стали, и жить так, как живем.

Мы молчим, крепко обнявшись. Потом я говорю, оглядывая ее тело:

– Ты могла бы стать балериной. У тебя красивая фигура.

Она то ли усмехается, то ли ее лицо искажается болезненной гримасой.

– Стать ба-алериной в Алапаевске н-невозможно. А здесь, у вас, невозможно стать вообще нн-и-икем.

– Неправда. У нас тут очень даже легко стать никем.

– Т-тебе надо сосред-доточиться. С-собраться.

– Зачем?

– Чтобы жить.

– Боже мой, всего-то?