— Собрать всё войско в единый кулак и начать обстреливать малые крепости московитов из пушек, — тут же выдал давно заготовленный ответ Жолкевский. — Это вынудит их выйти в поле и принять бой, которого они не любят.
— Московиты перерыли округу, словно взбесившиеся кроты, — напомнил ему Дорогостайский, на правах великого маршалка литовского да к тому не менее прославленного рыцаря и воеводы, нежели сам Жолкевский. — Гусарам и иной кавалерии негде развернуться для удара. К тому же они могли нарыть волчьих ям, чтобы остановить нас.
— Потому вперёд и стоит послать московитскую поместную конницу из калужских, — заметил Жолкевский, — вместе с конными казаками, чтобы они прощупали местность, определили нет ли волчьих ям и иных каких ловушек. Но это уже детали сражения, которые стоит обсуждать на воинской раде, а не сейчас.
— Московиты могут лишь для вида посидеть здесь, — предположил Лев Сапега, — и уйти под защиту стен Москвы. Взять её без серьёзной артиллерии будет невозможно.
— Это станет концом их жалкого царя, — отмёл предположение канцлера король. — Вы же опытный политик, пан Лев, и должны понимать, если войско Скопина уйдёт в Москву, её ворота откроют для нас на следующий день. Третьей осады московитская столица не выдержит.
Тут Сапега вынужден был признать правоту короля. Трон под московитским царём слишком шаток. Если армия не сумеет одержать победу под самыми стенами столицы и отступит за них, не важно по приказу царя или без него, бояре взбунтуются и свергнут правителя. И это было бы наилучшее развитие событий, однако, увы, рассчитывать на него вряд ли стоит. Слишком упрям и варварски предан царю этот юнец, выскочка князь Скопин. Он не уйдёт без боя.
Не в первый раз великий канцлер литовский пожалел, что младший кузен его до сих пор не оправился от тяжёлой раны, полученной во время татарского набега на реке Наре. Доктора, чьи услуги Лев Сапеге оплачивал более чем щедро, в один голос уверяли его, что жизни Яна Петра ничего не угрожает, однако и с кровати он поднимется не скоро. Пуля московитского всадника серьёзно повредила рёбра, так что даже дышать Яну Петру было ещё больно, а о том чтобы вставать нечего и думать. Пару раз более разумный старший кузен заводил разговор о возвращении в Польшу, однако горячий Ян Пётр всякий раз отказывался, говоря, что и после худших ранений садился в седло через неделю.
Размышления его прервал пахолик, примчавшийся к королю из общего лагеря, который ставили сейчас обозные слуги всем миром. Именно от этой суеты и уехал Сигизмунд, якобы осматривать вражеские позиции с собственной передовой. И офицеры, конечно же, последовали за ним. Пахолик доложил королю, что в лагерь явился некий знатный московит и просит аудиенции у его величества. Пока же его приютил князь Трубецкой в той части, что отведена, собственно, московитам и казакам Заруцкого.
Конечно же, королевский лагерь был разделён на две неравных части. Большую занимали войска Речи Посполитой и их наёмники, в меньшей же помещались стрельцы Трубецкого с казаками Заруцкого и небольшой частью дворян и детей боярских, что предпочли присоединиться к королевской армии, а не отправились на службу к Скопину или просто не сбежали после смерти царька. Разделение это сохранялось и в походе, потому что шляхтичи не ставили ни в грош московитских дворян, а тем более казаков со стрелецкими головами, так и норовили позадирать их, наслушавшись историй о том, что творилось в Калуге. Поэтому две части армии постоянно приходилось разделять, отправляя московитских дворян в дозоры, а стрельцов ведя как можно дальше от гусарских и панцирных хоругвей. Панцирников, правда, после Смоленска и Нарской битвы осталось очень мало, всего на пару полноценных хоругвей наберётся, да и те собраны, что называется, с бору по сосенке.
— Идемте, панове, — повернул коня в сторону лагеря король, — посмотрим на этого знатного московита, который решил перебежать к нам.
Никто среди его офицеров не особо верил, что московит и в самом деле знатный, несмотря на все уверения короля в том, что с ним сносятся здешние бояре, которые предлагают шапку Мономаха молодому Владиславу. И тем сильнее было их удивление, когда в просторный королевский шатёр, где собирались едва ли не все значимые воеводы его армии, вошли вместе князь Трубецкой и младший брат царя князь Дмитрий Шуйский.
Тот первым делом вежливо поклонился королю и замер, дожидаясь приветствия.
— Весьма неожиданно, — наконец, произнёс Сигизмунд, не ожидавший, что младший брат московского царя сам явится к нему. — С чем же ты пожаловал ко мне?
Король намерено не называл ни имени ни титула гостя, как будто не знал их. Для начала он хотел понять, с чем именно прибыл в его лагерь царёв брат, а уж после решать, как станет относиться к нему.
