Посошную рать, собранную из крестьян, и правда давно уже распускать по домам. Война не их дело, им надо сеять да хлеб собирать, я и так оторвал их от работы на всю весну и лето. Однако в пору сбора урожая каждая пара рук на счету, иначе хлеб может погибнуть на пашне. Прямо как в стихотворении Некрасова «Несжатая полоса», хотя там и про позднюю осень. Сентябрь ещё можно потерпеть, но после уже нужно отпускать хлеборобов, чтобы и правда не оказаться перед угрозой голода.
— Разобьём Жигимонта и посоха не нужна будет, — ответил я. — Да и дворян с детьми боярскими по поместьям отпущу, у кого они остались. Но не прежде чем ляха с земли русской прогоним.
— А ну как он засядет тут, как под Смоленском, — заявил Хованский. — Тогда как быть?
— Надолго Жигимонтова войска не хватит, — покачал головой я. — У него самого времени не слишком много в запасе. И так, верно, должен всем, кому только можно, войну-то на свой кошт ведёт. Потому не может он долго сидеть здесь, ударит всей силой, как только мы в поле выйдем.
— А ну как не ударит? — настаивал Хованский.
— Тогда мы на него ударим, — решительно ответил я. — А конница в обороне не слишком хороша.
— У него там стрельцы Трубецкого, — напомнил на сей раз князь Елецкий, — да немецкая пехота, которую отпустили у Смоленска, да казаки Заруцкого. Есть кем оборониться.
— Думаешь, он им так уж доверяет? — спросил я. — Поло́жится на них в обороне своего стана?
Вот тут князь мне не ответил, понимал, что вчерашним людям калужского вора веры нет и быть не может. Тем более в таком деле как оборона.
— Он их скорее на нас двинет в первых рядах, — предположил я. — Подопрёт теми же наёмниками для верности и отправит против нас на убой. Их-то не жаль.
— А пойдут они? — задумчиво поинтересовался Валуев. — Ведь на пушки идти это мужество нужно, а когда незнамо за что воюешь, откуда ему взяться.
— Так когда в спину немец пикой да алебардой толкает, куда побежишь, — усмехнулся Хованский.
— Кого бы ни послали, нам их побить надо, — отмахнулся я. — Да и не они главная сила ляхов.
Кто именно говорить нужды не было — и так все знали.
— А кто будет с гусары драться в поле? — задал вопрос обычно молчавший Делагарди.
Он уже довольно хорошо говорил по-русски, однако в последнее время предпочитал отмалчиваться. Как и я, наёмным генерал понимал, очень скоро он станет врагом для всех нас, и потому задал сейчас насущный вопрос. И если я собираюсь подставить под удар гусарии его людей, Делагарди может запросто отказаться выводить солдат из гуляй-города. Только из уважения ко мне, он задаёт этот вопрос, чтобы всё стало ясно сейчас, хотя мог бы просто не выполнить приказ во время сражения. Так было бы лучше для него и его короля, но нам сулило почти верный разгром.
— Твои немцы вместе со стрельцами и солдатами нового строя, — ответил я, глядя прямо в глаза своему другу. — Больше некому останавливать гусар. Как и уговорились, часть стрельцов вместе с малым нарядом запрутся в оставшихся крепостцах да на засеках засядут, в поле же тебе с солдатами нового строя воевать. Даже своих пищальников по возможности в укрепления сажай, там они целее будут.
— Пикинер на войне погибает первым, — кивнул Делагарди, — такова его тяжкая доля. А конница?
— Я ей сам командовать стану, — сказал я. — Когда надо будет, тогда и ударим, это уж как бой пойдёт.
Делагарди снова кивнул, но ничего говорить не стал. Из-за этого в моём шатре повисла гнетущая тишина и военный совет закончился сам собой. Я отпустил воевод, и сам вышел наружу, поглядеть, как работает ляшская артиллерия.
Из Можайска войско выступило на следующий день после смотра. Всё к этому было готово, лишь сотенные головы ворчали, что в поход идём, а денег даже не обещают. Делагарди тоже намекал на выплату, однако от него и выборных от наёмников удалось отделаться обещанием большей доли в богатой добыче, что возьмём после поражения ляхов. В мою счастливую звезду верили, чем я беззастенчиво пользоваться. Ничего другого-то не оставалось. Денег от царя не перепало ни копейки.
До выступления я успел заехать домой, повидался с семьёй. Причём Делагарди с Хованским, который ради смотра вернулся в Можайск, и Елецким буквально взашей вытолкали меня из лагеря.
— Нечего тебе тут сидеть, Михайло, — говорил Хованский. — Езжай к семье, поклонись ото всех нас матушке, что такого сына родила, да супруге.
— Да, да, — поддерживал его по-немецки Делагарди. — Солдат всегда воюет лучше, когда знает за что… за кого воюет, так правильнее будет.
Я и так знал, за что и за кого воюю, однако хотел за всем доглядеть сам, и рассудительный князь Елецкий объяснил мне, что это ошибка.
— Мы всё же здесь все воеводы бывалые, — сказал он, — знаем, как войско из Можайска вывести. На бою сам командовать будешь, а на походе отпусти вожжи. Всюду всё равно не поспеешь.
Вот этим он меня сразил наповал. Не мог я не признать его правоту, и отправился к семье. Зенбулатов, который явно всё знал, уже подготовил для меня коня и вместе с отрядом выборных дворян ждал на окраине лагеря.
