«Я решила умереть. Ни в приливе страсти или негодования, а по обдуманному желанию, пожалуй, по необходимости. Мой ум устал от загадок, мое тело устало от жизни: лучше положить этому конец. Мысль о смерти, другими словами, о полном уничтожении, мне сладка. Я рада сознавать, что по моему желанию, по моей доброй воле, я могу остановить беспокойное биение моего сердца, жар и тревогу моей крови, нестерпимую боль моих нервов. Несмотря на мою молодость, жизнь для меня окончательно лишена отрады…. я не могу забыть лучезарных очей любимого человека, его божественного лица и чарующей улыбки, а все это для меня утеряно… На краткое время он был моим миром, моей жизнью, моим дыханием, он уехал, и без него вселенная не существует! Как я могла выжить без него столько дней, месяцев и лет? Однако одиночество приятнее общества такого самодовольного, самолюбивого надменного дурака, как мой муж! Он покинул меня навсегда, так гласит письмо, присланное мне от него через служанку. Я этого ожидала от него. Мужчина его посредственного образца не способен простить такой удар его самолюбию. Если бы он изучал мой характер, разделял бы мои ощущения, выказал мне хорошую, благородную, искреннюю любовь, о которой иногда мечтаешь и никогда не находишь, я думаю, что я пожалела бы его теперь, даже попросила прощения за то, что за него вышла. Но он обращался со мной так же, как он обращался бы с купленной любовницей, другими словами поил, кормил, одевал и покрывал меня драгоценностями, взамен чего, я удовлетворяла приливы его животной страсти; но он не выказал мне ни тени симпатии, не принес мне ни малейшей жертвы, не окружил меня простой человеческой лаской, а потому, я ничего ему не должна. Теперь он, и любимый мной человек уехали вместе; я свободна делать, что хочу со своей жизнью; в конце концов, это просто ниточка, которую порвать легко… Никто не станет убеждать меня, никто не остановит моей руки, когда я пожелаю навеки успокоиться! Хорошо, что у меня нет друзей, хорошо, что я испытала лицемерие и общественную лживость этого мира и что я изучила и знаю к своему горю, что бескорыстная любовь не существует также, как не существует дружба без эгоизма, религия без скупости и добродетель без сопровождающего ее порока. Кто, зная все это, может пожелать жить? На краю могилы я оглядываюсь и смотрю на недолгое пространство своих лет, вижу себя ребенком, тут в красивом Виллосмире и вспоминаю, как началась моя сознательная жизнь. Окруженная ласками и роскошью, наученная с малолетства находить удовольствие в красивых платьях, в десять лет я уже знала, что такое кокетство. Старые ловеласы, пропитанные табаком и вином, любили сажать меня к себе на колени, щупать мое детское тело и целовать мои невинные губы своими вялыми губами, оскверненными поцелуями кокоток. Теперь я удивляюсь тому, как мужчины смеют целовать детей, сознавая всю пошлую грязь своей жизни. Вспоминаю также свою льстивую корыстную бонну, запрещающую мне говорить с другим ребенком, потому что с общественной точки зрения он стоял ниже меня. Затем явилась моя гувернантка, лицемерная нецеломудренная дева с чудными рекомендациями и с видом безусловной благонравности. Анекдоты, которые она и французская горничная моей матери рассказывали друг другу вполголоса, выяснили мне настоящую цену ее достоинств. Однако кроме глубокого презрения к этой женщине, которая прикрывала свои тайные пороки видом крайней добродетели, я ничего к ней не испытывала и не задумывалась над загадкой такой натуры. Я жила (как странно, что я пишу о себе, как о чем-то конченном, ненужном), да, я жила в каком-то сонном идиллическом состоянии, думая, но не сознавая, что я думаю, окруженная цветами, деревьями и птицами, стремясь к вещам, о которых я не знала, воображая, что я то королева, то крестьянка. Мои книги были весьма разнообразны, но больше всего я любила стихи. Лорд Байрон был моим героем, до сих пор он остался моим любимым поэтом. Когда я читала его любовные баллады, я мечтала о любви, которая наполнит и мою жизнь, и старалась понять, что это за чувство? Потом, внезапно детский сон прошел, и я проснулась к грубой действительности. В шестнадцать лет мои родители повезли меня в город, чтобы слегка ознакомить с общественной жизнью, раньше чем вывозить меня в свет. О, эта общественная жизнь! Я изучила ее до совершенства. Пока я еще всему удивлялась, проводя время с девушками моего круга и моего возраста, но которые были гораздо просвещеннее меня, мой отец объявил мне, что Виллосмир продан, что мы в него никогда более не вернемся, так как у него нет средств для поддержания такого имения.
