Как я плакала, какое бешеное горе овладело мной! Я не понимала тогда запутанных дел, сопровождающих и богатство и бедность; я поняла только, что родное гнездо для меня потеряно. После этого, мне кажется, мое сердце сразу охладело и очерствело. Я никогда особенно не любила своей матери, на самом деле, я видела ее очень мало, так как она постоянно бывала в гостях или сама принимала гостей; а потому, когда с ней случился первый удар паралича, меня это почти не тронуло. При ней находились доктора и сиделки, а у меня еще была гувернантка. Сестра моей матери, тетя Шарлотта приехала к нам в качестве хозяйки, и я начала анализировать общество самостоятельно, никому не высказывая своих мнений. Я еще не выезжала, но ездила повсюду, куда приглашали девушек моих лет и все замечала, делая вид, что ничего не замечаю. Я выработала себе беспристрастную холодную внешность, сознавая, что многие примут это за тупость и глупость, и не будут скрывать своих пороков передо мной в убеждении, что я ничего не понимаю. Итак, началось мое общественное воспитание, титулованные красивые женщины приглашали меня к себе пить чай, так как я, по их мнению, была безвредная наивная девушка.
Помню, как-то раз, одна леди поцеловала при мне своего любовника, он что-то промычал, указывая на меня, но леди его успокоила:
— Это только Сибилла Эльтон, она ничего не понимает.
Однако когда он ушел, дама повернулась ко мне с улыбкой и заметила:
— Вы видели, как я поцеловала Берти? Я часто его целую; он для меня совсем как брат!
А на следующий день эта самая леди прислала мне чудное бриллиантовое кольцо, которое я вернула немедленно под предлогом, что отец мне еще не позволяет носить бриллиантов. Отчего я думаю об этих пустяках, теперь, когда расстаюсь с жизнью и с ее ложью? На откосе моего окна поет птичка, такая прелестная птичка! Она, вероятно, счастлива. Я слушаю ее сладкое пение, и глаза невольно наполняются слезами… сегодня вечером птичка все еще будет петь и радоваться… а меня уже не будет…
Последняя фраза чересчур сентиментальна. На самом деле я рада умереть. Приступаю опять к своему рассказу, в котором стараюсь анализировать себя, чтобы, понять, простительно ли мое последующее поведение или нет, не виновно ли мое воспитание? Или же я была зла и развращена с рождения? Во всяком случае, окружающие меня обстоятельства не были созданы, чтобы улучшить или смягчить мой нрав. Мне только что минуло семнадцать лет, когда однажды утром отец призвал меня в кабинет и объяснил настоящее положение своих дел. Оказалось, что он был окружен долгами, что мы жили на деньги, данные нам жидовскими ростовщиками, в расчете, что я, его дочь, достану себе достаточно богатого жениха, чтобы уплатить все долги с их высокими процентами. Отец выразил надежду, что я буду действовать разумно, и что, когда появятся какие-нибудь претенденты на мою руку, я предупрежу его, дабы он мог навести справки на счет их материального положения. В тот же день я поняла впервые, что я просто товар, который желательно сбыть с рук по самой высокой цене… Я выслушала отца молча, потом спросила его
— Любовь, я думаю, тут не принимается во внимание?
