В газетах вскоре появилась заметка, что «Сибилла, единственная дочь графа Эльтона, помолвлена с известным миллионером, Джеффри Темпестом». Не было сказано «с известным писателем», несмотря на то, что объявления моего романа продолжали печататься повсюду. Мой издатель Моррисон не мог утешить меня надеждой, что я окончательно добьюсь славы и удержу ее. Десятое издание моей книги было объявлено, но я знал, что не разошлось более двух тысяч экземпляров, тогда как продажа произведения, которое я так безжалостно раскритиковал, «Разности» Мэвис Клер, уже достигла количества тридцати тысяч. В начале апреля я в первый раз посетил Виллосмир, так как получил извещение, что почти все работы окончены и что личный осмотр не только желателен, но и необходим. Лючио и я, мы выбрали свободный день, чтобы отправиться туда вместе; по мере того, как поезд летел через зеленые, улыбающиеся поля, унося нас все дальше от дыма, грязи и шума современного Вавилона, чувство спокойного удовольствия овладело мной. Первый вид имения, которое я пробрел, не дав себе даже труда взглянуть на него, привел меня в неописуемый восторг. Старинный замок был замечательно красив и казался идеальным помещением для семейного тихого счастья!
Плющ и жасмин вились по красным стенам и живописным карнизам; вдалеке, между густо посаженными деревьями, виднелся серебристый блеск реки Авон. Общий вид природы подействовал на меня утешительно и ободряюще; и я внезапно почувствовал, что с моей жизни снят какой-то гнет, что я вновь дышу свободно и могу пользоваться этой свободой. Я побрел по комнатам моего будущего жилища, любуясь вкусом и искусством, с коим все, до мельчайших подробностей, было устроено. Тут родилась моя Сибилла, подумал я с нежностью любовника, — тут она будет жить в качестве моей жены, окруженная красивыми и любимыми воспоминаниями своего детства, тут мы будем счастливы, — да, счастливы, несмотря на скучные бездушные законы нашего современного света. В большой красивой гостиной, я остановился у окна, любуясь восхитительным видом, расстилавшимся далеко кругом, — и пока я смотрел, теплое чувство любви и признательности по отношению моего друга, благодаря которому я приобрел эту прелесть, наполнило мне сердце.
— Все это дело ваших рук, Лючио, — сказал я, обнимая его, — я никогда не сумею достаточно поблагодарить вас. Без вас я, пожалуй, не встретился бы с Сибиллой, может быть, не слыхал бы ни о ней, ни о Виллосмире, и не был бы так счастлив, как я счастлив сегодня.
— Значит, вы счастливы? — спросил меня князь, — я предполагал, что нет.
— Ну, конечно, я не так счастлив, как надеялся, — сознался я. — Мое внезапное богатство, вместо того, чтобы подбодрить, почему-то угнетающе подействовало на меня…
— Это понятно, — перебил меня князь, — весьма понятно. В большинстве случаев самые богатые люди, самые несчастные.
— Разве вы несчастны? — спросил я с улыбкой.
Глаза Лючио остановились на мне с выражением неподдельной, безысходной грусти.
— Неужели вы так слепы, чтобы этого не видеть? — ответил он и голос его дрогнул. — Как вы можете думать, что я счастлив? Разве моя улыбка, деланная улыбка, которой люди скрывают свои тайные муки от безжалостного взора бесчувственных друзей, может уверить вас в том, что я не имею забот? А что касается моего богатства, — я никогда не говорил вам о его размере, который, пожалуй, удивил бы вас, но вы сами только что сказали, что и ваши пять миллионов угнетающе действуют на вас! А я, — я мог бы выкупить государства, не пошатнув своего состояния, мог бы свергнуть с престола нескольких королей, мог бы сдавить целые страны железной пятой финансовых спекуляций, завладеть миром, не ценя его больше, чем я ценю его теперь, когда считаю его пылинкой, кружащейся в бездне, мыльным пузырем, гонимым ветром…
Его брови нахмурились, лицо выражало гордость, презрение и печаль…
— В вас есть что-то таинственное, Лючио! — сказал я. — Какое-то горе или потеря, которые вы забыть не можете, несмотря на ваше богатство! Поэтому подчас вы такой странный! Когда-нибудь вы, может быть, откроетесь мне….
Князь громко засмеялся и хлопнул меня по плечу
— Откроюсь! — воскликнул он, — и расскажу вам историю моей жизни. А вы, мой дорогой скептик, вы утешьте мой больной ум и уничтожьте воспоминание глубокого горя. Это слова Шекспира! Какая в них сила выражения! Не только горе должно быть искоренено, но даже воспоминание о нем! Эти простые строки дышат глубоким умом; верно поэт сознавал или инстинктивно догадывался, что самое ужасное во всей вселенной, это…
— Что?
— Вечное присутствие воспоминаний, — ответил Лючио. — Бог ничего забыть не может, и следовательно для смертных забвения нет!
Я ничего не ответил; но на моем лице должно быть выразились мои чувства, так как знакомая ироническая улыбка появилась на губах Лючио.
