«Вы очень добры, князь Риманез, – сказала она после небольшой паузы, – что вообще обо мне подумали. Я не могу себе представить, зачем вам делать это, ведь я в действительности ничего для вас не значу. Я, конечно, слышала от мистера Темпеста о вашем огромном богатстве и влиятельности, и не сомневаюсь в том, что вы желаете мне добра. Но я никогда никому ничего не была должна, – никто никогда не помогал мне, – я помогала себе сама и до сих пор предпочитаю поступать именно так. И на самом деле мне нечего желать, кроме – когда придет мой час – счастливой смерти. Правда, я небогата, но я не хочу быть богатой. Я ни за что на свете не стала бы обладательницей богатства! Быть окруженной подхалимами и льстецами, – не в силах отличить ложных друзей от истинных, – быть любимым за то, что у тебя есть, а не за то, кем ты являешься! – о нет, для меня это было бы несчастьем! И я никогда не жаждала власти, за исключением, возможно, способности завоевывать любовь. Но у меня есть и это, – многие люди любят мои книги, а благодаря им любят и меня, – я чувствую их любовь, хотя, возможно, никогда не увижу и не узнаю их лично. Но я так остро ощущаю их сочувствие, что я люблю их в ответ без необходимости личного знакомства. У них есть сердца, которые откликаются на мое сердце, – вот и вся власть, о которой я забочусь».
«Вы забываете о ваших многочисленных врагах!» – сказал Лучо, все еще угрюмо глядя на нее.
«Нет, я о них не забываю, – ответила она, – но я прощаю их. Они не могут причинить мне никакого вреда. До тех пор, пока я сама не стану унижаться, никто другой не сможет унизить меня. Если моя собственная совесть чиста, никакие упреки не смогут меня ранить. Моя жизнь открыта для всех, – люди могут видеть, как я живу и что я делаю. Я стараюсь поступать хорошо, но если есть те, кто думает, что я поступаю плохо, мне жаль, и если мои ошибки можно исправить, я буду рада исправить их. В этом мире у человека должны быть враги, он должен иметь их, если имеет хоть какое-то мнение; люди без врагов, как правило, ничтожества. Все те, кому удается завоевать хоть малую толику независимости, должны ожидать злобной враждебности сотен людей, не способных найти даже самую маленькую точку опоры и поэтому терпящих неудачу в жизненной битве, – мне искренне жаль их, и когда они говорят или пишут обо мне с жестокостью, я знаю, что это всего лишь хандра и разочарование заставляют двигаться их языки и руки, и я охотно прощаю их. Они не могут причинить мне боль или помешать мне, – на самом деле, никто не может причинить мне боль или помешать мне, кроме меня самой».
Я услышал легкий шелест деревьев – хрустнула ветка, – и, вглядываясь сквозь листву, я увидел, что Лучо подошел на шаг ближе к тому месту, где стояла Мэйвис. Слабая улыбка играла на его лице, чудесно смягчая его и придавая почти сверхъестественный оттенок его красивым смуглым чертам.
«Прекрасный философ, вы подобны Марку Аврелию среди женщин в своих оценках людей и вещей, – сказал он, – но – вы все еще женщина – и в вашей жизни не хватает одной вещи, возвышенной и спокойной удовлетворенности – вещи, от прикосновения к которой философия слабеет, а мудрость увядает в корне. Любовь, Мэйвис Клэр! – любовь влюбленного, преданная любовь, слепая и страстная, – она еще не покорилась вам. Ни одно сердце не бьется рядом с вашим, ничьи нежные руки не ласкают вас, вы одиноки! Мужчины по большей части боятся вас, – будучи неотесанными глупцами, они желают, чтобы их женщины были столь же глупыми и неотесанными, и они завидуют вашему острому уму, вашей безмятежной независимости. И все же, что лучше? – любовь неотесанного глупца или одиночество, присущее духу, парящему на какой-нибудь заснеженной горной вершине, у которого нет спутников, кроме звезд? Подумайте об этом! – годы пройдут, и вы обязательно состаритесь, – и с годами придет то одинокое забвение, что делает старость горькой. Вы, несомненно, дивитесь моим словам, но поверьте мне, я говорю правду, когда говорю, что могу подарить вам любовь – не свою любовь, потому что я никого не люблю, – но я могу привести к вашим ногам самых гордых мужчин в любой стране мира в качестве претендентов на вашу руку. У вас будет возможность выбирать и свое собственное время для выбора, – и кого бы вы ни полюбили, за того и выйдете замуж… почему… что с вами, почему вы сторонитесь меня?»
Она отпрянула и теперь смотрела на него с ужасом.
«Вы пугаете меня! – запинаясь, проговорила она, и когда лунный свет упал на нее, я увидел, как она побледнела. – Подобные обещания невероятны – невозможны! Вы говорите так, будто вы больше, чем человек! Я не понимаю вас, князь Риманез, вы отличаетесь от всех, кого я когда-либо встречала, и… и… что-то во мне сильнее меня самой предостерегает меня. Кто вы такой? – почему вы так странно со мной говорите? Простите, если я кажусь неблагодарной… Ах, пройдемте в дом – я уверена, что уже довольно поздно, и мне холодно…»
