«Лучо!.. Лучо! – прошептала она, и ее шепот разнесся по длинной галерее, как шипение змеи. – Говори обо мне что хочешь, все, что пожелаешь, ты не можешь сказать ничего неправдивого; я действительно такая. Но много ли пользы в том, чтобы быть добродетельной? Какое удовольствие несет в себе добро? какое удовлетворение приносит самоотречение? Нет никакого Бога, которому было бы все равно! Несколько лет, и мы все умрем, и будем забыты даже теми, кто любил нас, так почему мы должны терять те радости, что можем иметь, просто из-за просьбы? Неужели трудно полюбить меня хотя бы на час? неужели ты не в силах смотреть на меня? и неужели вся красота моего лица и тела ничего не стоит в твоих глазах, а ведь ты не более чем человек? Убей меня, как угодно, со всей жестокостью слов, мне все равно! Я люблю тебя, я люблю тебя! – И в совершенной страсти самозабвения она вскочила, отбросив назад свои роскошные волосы, рассыпавшиеся по плечам, и выпрямилась, словно настоящая вакханка, дикая и прекрасная. – Взгляни на меня! Ты не должен, ты не посмеешь отвергнуть такую любовь, как моя!»
За ее исповедью последовала мертвая тишина, и я в зачарованном благоговении уставился на Лучо, когда тот развернулся более полно и оказался с ней лицом к лицу. Выражение его лица показалось мне тогда совершенно неземным, – его красивые широкие брови были сдвинуты в темную, грозную линию, – его глаза буквально пылали презрением, и все же он смеялся – тихим смехом, полным презрения.
«Не посмею! – презрительно повторил он. – Женские слова, – женское бахвальство! Вопль оскорбленной самки, которой не удается привлечь того, кого она сочла своим избранником. Такая любовь, как твоя! Что это? Унижение для того, кто примет это, – позор тому, кто будет полагаться на это! Вы хвалитесь своей красотой; ваше зеркало показывает вам приятный образ, – но ваше зеркало лжет так же восхитительно, как и вы сами! Вы видите в нем не свое отражение, ибо это заставило бы вас отшатнуться в ужасе… вы просто смотрите на свой телесный покров, одеяние из тканей, что иссушаются, портятся и годны только для того, чтобы смешаться с прахом, из которого они возникли. Твоя красота! Я ничего этого не вижу, я вижу Тебя! а для меня ты отвратительна и останешься отвратительной навсегда. Я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя со всей горечью неизмеримой и неумолимой ненависти, – ибо ты причинила мне зло, – ты причинила мне вред, – ты добавила еще одно бремя к грузу наказания, которое я несу!» Она бросилась вперед с протянутыми руками, – он оттолкнул ее яростным жестом. «Отойди! – сказал он. – Бойся меня, как боятся неведомого ужаса! О безжалостные Небеса! – подумать только! – всего лишь ночь назад я был на шаг ближе к своему утраченному наслаждению! И теперь эта женщина тащит меня назад и вниз! И снова я слышу, как закрываются врата Рая! O, бесконечная пытка! О, порочные души мужчин и женщин! Неужели в вас не осталось ни капли благодати или мысли о Боге! И вы сделаете мои скорби вечными!»
Он стоял, подняв лицо к свету, струившемуся через эркерное окно, и лунные лучи, слегка окрашивавшиеся в розовый цвет, проникая сквозь раскрашенные одежды святого Стефана, отражали великую и ужасную муку в его глазах. Я слушал его с изумлением и благоговением, – я не мог себе представить, что крылось за его странными словами, – и по выражению ее лица было очевидно, что моя безрассудная и отвергнутая жена была в равной степени озадачена.
«Лучо, – прошептала она, – Лучо… что же… что я сделала? Я, ни за что на свете не обидевшая бы тебя? Я всего лишь ищу твоей любви, Лучо, чтобы отплатить за нее сполна с такой нежной страстью, какой ты никогда не знал! Ради этого и только ради этого я вышла замуж за Джеффри, я выбрала твоего друга в мужья, потому что он был твоим другом! – (О, вероломная женщина!) – И поскольку я видела его глупый эгоизм, – как он гордился собой и своим богатством, – его слепую уверенность в себе и в тебе, – я знала, что через некоторое время смогу последовать за многими из других женщин в моем окружении и выбрать себе любовника – ах, моего возлюбленного! – Я уже выбрала его, я выбрала тебя, Лучо! Да, хоть ты и ненавидишь меня, ты не можешь помешать мне любить тебя, я буду любить тебя до самой смерти!»
Он пристально посмотрел на нее, и его брови нахмурились еще сильнее.
«А после того, как ты умрешь? – спросил он. – Будешь ли ты любить меня тогда?»
В его тоне звучала суровая насмешка, которая, казалось, слегка напугала ее.
«После смерти!..» – она осеклась.
«Да, после смерти! – мрачно повторил он. – Твоя мать знает, что значит это «после»!»
У нее вырвалось слабое восклицание, и она испуганно уставилась на него.
