Ироничный тон его голоса раздосадовал меня, – я посмотрел на него с легким упреком и увидел, как его гордое красивое лицо, бледное, как мрамор, четкое, как камея, смягчилось, когда я встретился с ним взглядом, – я почувствовал, что ему жаль меня, несмотря на его любовь к насмешкам, – и, схватив его за руку, я горячо пожал ее, более ничего не ответив. Затем, пройдя в соседнюю комнату, как он мне велел, я лег и, почти мгновенно заснув, больше ничего не помнил.
XXXIIIНастало утро, а с ним вернулась и память; я с горечью осознал все, что произошло, но больше не был склонен оплакивать свою судьбу. Мои чувства были поражены, и как мне казалось, притупились и застыли, не в силах вновь вспыхнуть страстью. Место оскорбленного чувства заняла жесткая черствость; и, хотя отчаяние было в моем сердце, мой разум был полон суровой решимости – я больше не удостою Сибил ни единым взглядом. Никогда больше это прекрасное лицо, лживая маска фальшивой натуры, не должно прельщать мой взор и вызывать во мне жалость или прощение, – так я решил. Выйдя из комнаты, в которой я провел ночь, я направился в свой кабинет и написал следующее письмо:
«Сибил!
После унизительного и позорного скандала прошлой ночи ты должна отдавать себе отчет в том, что любые дальнейшие отношения между нами невозможны. Мы с князем Риманезом уезжаем в Лондон; мы не вернемся. Можешь по-прежнему жить в Уиллоусмире – дом твой, – и половина моего состояния, безоговорочно переданная тебе в день нашей свадьбы, позволит тебе соответствовать моде твоего «общества» и жить в той роскоши и экстравагантности, которую ты полагаешь необходимой для твоего «аристократического» положения. Я решил отправиться в путешествие, и я намерен принять меры, способные, по возможности, предотвратить нашу новую встречу, хотя я, конечно, сделаю все возможное ради себя, чтобы избежать любого скандала. Упрекать тебя за твое поведение было бы бесполезно; ты утратила всякое чувство стыда. Ты унизилась в порочной страсти перед человеком, который презирает тебя, – который по своей верной и благородной натуре ненавидит тебя за твою неверность и лицемерие, – и я не могу найти в себе прощения за то зло, которое ты таким образом причинила мне, и за то, как ты опорочила мое имя. Я оставляю тебя на суд твоей собственной совести, – если она у тебя есть, что сомнительно. Таких женщин, как ты, редко мучают угрызения совести. Вряд ли ты когда-нибудь снова увидишь меня или мужчину, которому ты предложила свою нежеланную любовь, – делай со своей жизнью все, что можешь или пожелаешь, я безразличен к твоим действиям и, со своей стороны, постараюсь, насколько это возможно, забыть о твоем существовании.
Твой муж Джеффри Темпест».
