– Да-да, конечно! – ответила она почти страстно. – В мире нет уголка, который я любила бы больше! Я играла там на лужайках под старыми дубами, собирала первые фиалки и примулы на берегах Эйвона. А когда цвел боярышник, я воображала, что парк – сказочная страна, а я – королева фей…
– Вы ею были и остались, – вмешался Лусио.
Леди Сибил улыбнулась, и глаза ее сверкнули. Затем она продолжила более спокойным тоном:
– Может быть, это очень глупо, но я любила Уиллоусмир и люблю его до сих пор. Там я часто видела по ту сторону реки в поле, которое не принадлежало к нашему поместью, одну маленькую девочку примерно моего возраста. Она всегда играла в одиночестве и плела венки из маргариток и лютиков. Это была девочка с длинными светлыми волосами и милым личиком. Мне хотелось познакомиться и поговорить с ней, но няня не позволяла мне, потому что это будто бы не подобало мне по статусу. – При этом воспоминании губы леди Сибил презрительно скривились. – На самом деле девочка была знатного происхождения – дочь покойного выдающегося ученого и джентльмена. У нее не осталось родственников, которые позаботились бы о ней, и ее удочерил врач, присутствовавший при смерти ее матери. Эту маленькую светловолосую девочку звали Мэвис Клэр.
Когда это имя было произнесено, в столовой воцарилась тишина, как будто прозвенел «Ангелус».
Лусио, взглянув на меня особенно внимательно, спросил:
– Вы никогда не слышали о Мэвис Клэр, Темпест?
Я помедлил, прежде чем ответить. Да, я слышал это имя. Каким-то смутным и далеким образом оно связалось у меня с литературой. Но я не мог вспомнить, когда и при каких обстоятельствах я его слышал. Меня никогда особенно не интересовали дамы, связанные с искусством, поскольку, как и многие мужчины, я считал их произведения – будь то живопись, музыка или литература – чем-то малозначительным и недостойным внимания. Женщины, высокомерно считал я, созданы для того, чтобы забавлять, а не наставлять мужчин.
– Мэвис Клэр гениальна, – сказала леди Сибил. – И если мистер Темпест ничего о ней не слышал, то, несомненно, услышит в будущем. Я часто жалею, что так и не познакомилась с ней в те прежние дни в Уиллоусмире. Нянина глупость не дает мне покоя. «Статус» – о Боже! Как сильно она теперь возвысилась надо мной! Она до сих пор живет там. Ее приемные родители умерли, и ей достался их прелестный домик. Она купила еще земли и чудесно обустроила это место. Нет на свете более идеального поэтического уголка, чем ее Коттедж Лилий.
Я молчал, чувствуя себя словно отодвинутым на задний план из-за моего невежества в отношении дарований дамы, которую все остальные считали знаменитостью.
– Довольно странное имя Мэвис – «дрозд», вам не кажется? – осмелился я наконец спросить.
– Да, но оно ей необыкновенно идет. Она поет так же приятно, как эта птица, так что вполне заслуживает такого имени.
– А что она написала?
– Всего один роман! – с улыбкой ответил Лусио. – Но у него есть необычное для романов свойство: он продолжает жить! Будем надеяться, Темпест, что и ваше сочинение окажется столь же жизнеспособным.
В этот момент лорд Элтон, который с тех пор, как я упомянул о моей покупке Уиллоусмира, с мрачным видом размышлял о чем-то, уткнувшись в свой бокал вина, очнулся от задумчивости.
– Господи помилуй! – воскликнул он. – Не хотите ли вы сказать, что написали роман, мистер Темпест?
«Неужели он не замечал всех громогласных анонсов моей книги, которыми пестрели газеты?» – с негодованием подумал я.
– Но зачем вам это, при вашем высоком положении? – продолжал граф.
– Он жаждет славы! – пояснил Лусио отчасти ласково, отчасти насмешливо.
– Но вы и так знамениты! – недоумевал хозяин дома. – Сейчас уже всем известно, кто вы такой.
– Ах, дорогой лорд, этого недостаточно для моего одаренного друга, – ответил Лусио вместо меня, и его глаза приобрели то таинственное выражение печали и презрения, которое так часто омрачало их блеск. – Его не особенно привлекает «высокое положение», которым он обязан одному только богатству, ибо это не поднимает его ни на йоту над мебельщиком по имени Мейпл с Тоттенхэм-корт-роуд. Он стремится воспарить над такими людьми, и кто упрекнет его за это? Наш Темпест получит известность благодаря тому редчайшему качеству, которое называют Гениальностью. Ему принесут славу возвышенные мысли, поэзия, благородные устремления и пророческая способность читать в сердцах людей. Другими словами, он станет известен силой пера, способностью ниспровергать царства, как карточные домики, и водружать на головы королей дурацкие колпаки. Обычно только неимущие бывают наделены этой неподкупной силой, независимостью действий и безразличием к чужим мнениям. Богатые только тратят деньги или копят их. Но Темпест хочет соединить в своем лице две непримиримые силы: гениальность и богатство, или, иначе говоря, Бога и мамону.
Леди Сибил повернулась ко мне, и на ее прекрасном лице отразились сомнение и удивление.
