И не баннита[184] он, хоть судьба его, начиная с Москвы, и может показаться судьбою изгнанника, а правильней сказать — самоизгнанника. Уходя сюда, он сам ведь осудил себя на изгнание из Вильны и Полоцка. Хотя... корить себя за этот шаг не корил, потому что не изменял королю, как Михаил Глинский, потому что, как и Богдан Онков до него, ехал сюда купцом, воспользовавшись мирным летом. А у купцов закон единый, и Жигимонтом он тоже подписан, а не только Василием Ивановичем, и ту перемирную грамоту вмиг может вынуть из-под кожуха Франтишек Скорина и показать любому глазу: «А нашим купцом изо всих наших земль во вси твои земли приехати им и отехатп добровольно без всяких зачепок». Вот он, Скорина, купец, и приехал добровольно из Вильны в Москву и отъедет «без всяких зачепок». Если б не умер Василий Иванович, не торопился бы отъезжать и Скорина — столько ждал его в Москве и не дождался. А чего тут ждать теперь? Чтоб и его, как Максима Грека, митрополит Даниил услал на край севера?! Куну[185] воздел на его руку печатника, а то и на шею, приковал к столбу?! Нет!..
Но болела, ой как болела душа Великого Печатника, что он не может в Москве остаться, что не может осуществить тут главный свой замысел, всю мудрость, величие и славу которого он сам понимает. Дело жизни его — это ж дело жизни его, и оно — ради торжества книги, ради человека совершенного, разума совершенного — при боге, при справедливости. Не умер бы великий князь московский Василий Иванович, все это, может, и осуществилось бы. С митрополитом Даниилом — не осуществилось...
...И оставлял Франтишек Скорина сперва Москву, а спустя недели две-три — и Вильну. Стоял февраль — сырой, ветреный, зябкий. Медницкие ворота от бесконечной мороси почернели. Тайно вернувшись в Вильну, тайно ее Франтишек Скорина и покидал. Не один — с детьми. Симеонка уже вытянулся в рослого мальчугана; Франтишеку только исполнилось четыре, и отец Франтишек нес его на руках. Выходили, чтоб не обращать на себя внимания. В эту свою дорогу детей своих милых Скорп-на не взять не мог, — он знал, что если не возьмет, то в последний раз на них, прощаясь, он смотреть будет. И взял с собой Франтишек Скорина, кроме детей, еще и завернутый в холщовый платочек, промерзший комочек виленской землицы — с могилы Маргариты. На фурах, запряженных по просьбе заказчика тремя белыми конями, в разрисованных еще полоцкими цветистыми узорами сундуках лежали и «Малая подорожная книжка», и «Деяния апостолов». Но кони ждали Скорину не возле Медницких, бывших Кревских, будущих Остробрамских, ворот, а, как было условлено, в третьем или в четвертом привиленском перелеске. Скорине хотелось, чтоб тот перелесок оказался по счету все-таки третьим.
Был февраль 1534 года. Было сыро, ветрено, зябко.
Живут люди сообща, умирают в одиночку. Когда умер Франтишек Скорина, с точностью неизвестно, однако не на Градчанах в Праге. Богемская камора все же с ним рассчиталась, и он из Праги съездил еще в летнюю резиденцию Фердинанда I под Веной. Последнее, что мы знаем, — его намерение направиться в Нойштадт. Вполне возможно, что он там на какое-то время задержался. Годом смерти Франтишека Скорины считается год 1541-й (по иной версии — 1551-й).
Год смерти Жигимонта I Старого известен точно — 1548-й. Известны даже день — 1 апреля — и час — «третеенадцать годины». В подробностях дошло и описание его похорон — в похоронной процессии на Вавеле выстроились 30 пар траурных, так называемых марных упряжек, что подвигались едва-едва, поколыхивались, как привидения в тяжелом, мучительно невыразимом сне. Упряжки были покрыты золототкаными покрывалами, и под разноцветными балдахинами-китайками перед ними приглушенно поцокивали кони с гербами монарха на обоих боках. А впереди всей этой процессии ехал надворный хорунжий — на белом коне, держа изображение коронованного орла и обнаженный меч перед грудью своей. Перед марными упряжками, весь закованный в панцирь, ехал и Ян Тарло, тоже обнажив свой меч, и такой же меч нес за ним его оруженосец. Шли перед марными упряжками и послы, неся королевские атрибуты: меч, яблоко, жезл, корону. Было полно людей с большими восковыми свечами в руках. За траурным кортежем первым шел 28-летний сын старого короля — новый король Жигимонт Август, за ним — вдова Бона Сфорца...
