Шульгин всю дорогу хорошо держался в седле и молчал, странно отрешенный и погруженный в себя. Досталось ему, конечно, выше всяких пределов, даже за последние сутки, не считая всего прочего. И все же выглядел он хуже, чем следовало. Немного напоминал Ларису. Слишком много нервной и какой-то иной энергии высосали из них эти пещеры. Но если мог скакать карьером и понимал, где он и что с ним происходит, — ничего страшного. И не такое бывало. «Возможно, — думал Андрей, — ему просто надоело стрелять и убивать. Наступил предел насыщения, тем более что все три его ипостаси слились воедино, каждая сохранив собственный груз негативных эмоций. Это как нормальному человеку существовать на планете с тройной силой тяжести».
Он и сам до сих пор не мог забыть свою смертельную депрессию, и хоть вспоминал ее уже отстраненно, все равно делалось нехорошо. Шульгину, пожалуй, еще хуже. Он ведь, как ни странно это звучит, несет в душе еще и воспоминания о двух собственных смертях, пусть и не
С юных лет Новиков замечал за собой способность удивительно хорошо и легко находить места для привалов. И когда бродил с рюкзаком за спиной по горам Кавказа, и на Перешейке тоже. В полной темноте, идя по тропе впереди группы, или за рулем машины на латиноамериканских проселках, ничуть не лучших, чем российские, он вдруг чувствовал: «Здесь!» Останавливался и указывал место. И всегда оно оказывалось лучшим из возможных.
Вот и сейчас. В сотне метров перед фургонами отчетливо вырисовалось на фоне неба дерево из семейства баобабов, на одном из местных языков именуемое «нвана». Хорошо вышли.
Андрей указал роботам, где и как ставить лагерь. Гигантское растение, окружностью ствола у земли метров в двадцать, если не больше, простирало далеко в стороны толстые, как ствол векового дуба, ветви. Под этой кроной свободно мог разместиться целый кавалерийский взвод. В тени многослойной листовой мозаики не росла никакая трава. Очень удобно разводить костер, да и насекомым здесь делать нечего. На голой земле не разгуляешься, а листья нваны испускали особые фитонциды, отпугивающие кровососов и иную безвредную, но раздражающую крылатую мелочь. Курорт, одно слово.
Новикову еще хватило сил и характера, чтобы расседлать своего коня. Но это и все. Он бросил у основания ствола седло, кое-как стянул сапоги.
Предел выдержки достигнут и даже перейден. Суммарно он проехал переменным аллюром почти двенадцать часов с короткими привалами. Может, это и не мировой рекорд, но с него более чем достаточно.
— Олег, — обратился он к Левашову, — распорядись насчет костра. Потом разведи
— Ты, Саш, поройся там в сундуках, чего-то необычного хочется… Шампанское мы сегодня больше пить не будем, подождем до дома. — Под домом он понимал «Валгаллу». — А вот коньячок, помнится, французский, урожая тысяча восемьсот девяностого года, где-то там завалялся…
— Это, если по-нашему считать, столетняя выдержка получается, — усмехнулся Шульгин.
— И я о том же. Но девять лет тоже ничего.
Ирина, Лариса и Анна при свете костра и подвешенного на конце поднятого дышла фургона аккумуляторного фонаря разложили на развернутом брезенте походную снедь. В основном консервированную, из жестяных банок и вакуумных пакетов: паштеты, сыр, морепродукты, овощные закуски. На вертеле жарился подстреленный накануне Левашовым фазан, большой, как рождественский гусь. На алые угли капал, вспыхивая пылающими звездами, обильный жир.
— Ну, с избавлением, — сказал Новиков, поднося к губам походную серебряную чарку. Руки у него не очень сильно, но дрожали.
— А не с победой? — спросила Ирина.
— Да какая победа? — вместо Андрея ответил Шульгин. — Мы уже стали совсем как немцы…
— В каком смысле?
— Те тоже умеют выигрывать сражения, но проигрывают войны.
— Мы пока ни одной не проиграли, — с долей вызова возразил Левашов.
— Гинденбург до самого ноября восемнадцатого тоже так думал…
— Хватит вам опять о всякой ерунде спорить, — внезапно вмешалась Лариса, профессиональный историк. — Взялись, так пейте. Хотя Андрей прав, и для меня, и для Саши — прежде всего избавление. А что там с победами — после разберемся.
— Коньячок-то очень неплох, на самом деле, — сказал Новиков, прищелкнув языком.
— Кому как, — опять не согласился Шульгин. — На мой вкус — жидковат. То ли дело коллекционный «Двин».
