— Что я тебе могу ответить, друг Никита, — сказал Кирсанов, растерев языком по нёбу глоток арманьяка. — Конспект нашей жизни написан не нами. И даже не для нас. Так получается, не более того. Желающего судьба ведет, нежелающего тащит. Вполне бы ты мог оставаться там, где был. Вначале — не идти в армию, с твоим образованием пристроился бы «земгусаром», потом — из стамбульских фортов к нам, совсем ближе — не подписываться на эту вот авантюру. Тебя ни разу никто не принуждал. Так?
— Несомненно, — согласился Давыдов, с интересом ожидая развития извилистой мысли старшего товарища.
— Вот ты сам себе уже и ответил. Если стечение обстоятельств привело нас в некую точку, как мы должны поступать? Правильно, адекватно обстановке. Окажись мы на британской стороне, пришлось бы чем-то подобным заниматься в Претории. Чтобы с максимальным эффектом и минимальными потерями достигнуть цели, которая, повторяю, к нашим с тобой личным желаниям никакого отношения не имеет. Доступно?
— Не совсем, — честно ответил Давыдов. — Эту сказочку про африканские сокровища интересно было слушать, когда мы еще от бегства из России в себя не пришли, а сейчас, по прошествии времени — совсем другой коленкор. Не верю я больше в сказки. А если так, то требуются куда более основательные мотивации. Ну, сделаем мы то, что от нас требуется, поможем нашим хозяевам вместе с бурами взять Кейптаун — а дальше?
— Чего же ты, отправляясь на фронт, тогда не спрашивал — возьмем мы Берлин и Константинополь, а дальше? Неужто всерьез воображал, что немедленно наступит какое-то особенное счастье, для тебя, твоих друзей и родственников? И от занятия Россией Порт-Артура простому человеку лучше жить не стало, и от присоединения Туркестана.
Я, как и ты, наверное, исторические сочинения прилежно читал, и очень мне кажется, что с обывательской точки зрения лучше всего было бы жить в удельном княжестве, верст пятидесяти в диаметре, за горами за лесами и болотами, откуда хоть три года скачи, никуда не доскачешь. Да не смердом, князем желательно. Ешь, пей, охоться, с девками балуйся. Средневековым бароном, как твои, Павел Карлович, предки — тоже можно. Замок неприступный на перекрестке торговых путей. И все… — Кирсанов говорил негромко, без нажима, словно размышляя вслух. Взгляд его, безмятежно-чистый, медленно скользил по морской дали, где у самого горизонта дымил идущий с северо-востока пароход.
— Упрощаете, господин полковник, — сказал Давыдов, вертя в пальцах папиросу.
— Редукцио ад абсурдум — приведение к абсурду, — вставил Эльснер.
— Именно, друг мой, именно. А что еще прикажете делать? Пламенных речей, мобилизующих массы на великие свершения, «пер аспера ад астра», я произносить не умею, подавлять собеседника властью старшего в чине и должности — не люблю. Остается надеяться, что при здравом размышлении он сам додумается, что имеются высшие соображения, в данный момент не каждому доступные, но от этого не становящиеся менее вескими. Так что мой тебе совет, друг Никита, — оставь ненужные умствования и просто поверь — так надо. Для полноты душевного спокойствия прими во внимание, что истинные цель и суть происходящего откроются тебе (да, пожалуй, и мне тоже) очень не скоро. А то и никогда. Одного мудреца спросили: «В чем смысл жизни?» На что он ответствовал: «Смысл жизни — в ней самой, и не нужно искать другого».
— Спасибо, Павел Васильевич. Очень вы хорошо все растолковали. Принято к сведению и исполнению. Не капитанское это дело — над мировыми проблемами задумываться.
— Вот и правильно. Должное направление мыслей весьма способствует хорошему пищеварению. А раз с
Местных газет в Кейптауне издавалось всего три. Как и положено — проправительственная «Ивнинг стандарт», оппозиционная «Саус Эфрикен фри трибьюн» и еще «Морнинг пост», своеобразный дайджест материалов британской, европейской и американской прессы, получаемых по подводному телеграфному кабелю.
