А его любовница Зара, так вообще, несколько раз оставалась сидеть рядом с ним на ночь. Но все было «культурно», никаких «штучек».
Я посмотрел на тучную темноволосую женщину рядом с кроватью азербайджанца, но киргиз отрицательно замотал головой.
— Нет, нет. Не смотри. Это его жена, а Зара сейчас прячется где-то во дворе и ждет когда эта уйдет, — он снова сказал мне все это шепотом, широко раскрывая глаза, видимо, для большей убедительности.
Жена Аждара повернула голову в нашу сторону почувствовав, что разговор идет о ней с супругой, но скорее всего ничего не расслышала, потому киргиз лежал к ней спиной.
В этот момент в палату впорхнула моя матушка, запыхавшись от быстрого шага.
— Алекс! — она с детства меня так называла. Не обращая ни на кого внимания, она бросилась к моей койке, наклонилась обняла меня и поцеловала в щеку, — как ты сынок?
При этом улыбаясь, она заглянула мне в глаза и начала гладить щеку.
— Я нормально, мам, ну все, хватит, — меня немного стесняла ее нежность и открытое выражение материнских чувств, ведь я уже ощущал себя взрослым мужчиной.
Разве взрослому мужчине подобает принимать эти телячьи нежности?
Матушка ничего не ответила на это, еще раз улыбнулась, осмотрелась и поздоровалась с окружающими.
— Я тебе яблоки принесла, мне только с утра позвонили на работу, сказали, что тебя перевели в общую палату из реанимации, я ничего не успела приготовит. Что хотелось бы покушать?
— Мам, ничего не надо тут нормально кормят, не беспокойся за меня, — соврал я, не желая обременять ее готовкой и доставкой домашней еды в больницу. На самом деле я не знал, как кормят в больнице, потому что еще ни разу не ел. Когда я очнулся в реанимации все нужные организму вещества и минералы вводили через капельницу.
— Как ты себя чувствуешь? Это твой лечащий врач? — она с надеждой посмотрела на доктора, стоящего у кровати азербайджанского торгаша ловеласа.
— Нет, моего врача зовут Татьяна Константиновна Черчесова. Ее сейчас нет. Она придет уже завтра утром. Замечательная женщина. Говорит, что я родился в рубашке.
Матушка меня внимательно слушала с немного встревоженным выражением лица.
— Сказала, что при таком ударе другие ломают шеи или получают тяжелые сотрясения мозга, а я отделался ссадинами…– я запнулся потому что увидел, как в уголках маминых глаз блеснули слезы, — мам, прости. Я не хотел. Сам не знаю, как все это получилось.
— Ничего, главное что ты жив, — она вымученно улыбалась, достав платок, и смахивая кончиками слезы из своих испуганных глаз, — всё уже позади.
Мне стало не по себе от жгучего стыда. Лучше бы я этого не видел. Не зная, как успокоить маму я решил перевести тему.
— Как там отец? Он не приходил в больницу?
— Папа нормально. Он всё уладил с этой машиной, с Москвичом. Ему пришлось отдать…
— Ничего, главное что ты жив, — она вымученно улыбалась, достав платок, и смахивая кончиками слезы из своих испуганных глаз, — всё уже позади.
Мне стало не по себе от жгучего стыда. Лучше бы я этого не видел. Не зная, как успокоить маму я решил перевести тему.
— Как там отец?
Финишировать первым —
очень дорогое удовольствие.
Никки Лауда, трехкратный чемпион мира.
— Папа? Нормально. Он всё уладил с этой машиной, с «Москвичом», ему пришлось отдать нашу «Копейку» тем людям. Оформили через комиссионку. Он, конечно, очень переживал, был сам не свой, но уже смирился.
— Что? Отдал машину? Вот черт! Нет! — раздался негромкий шлепок. Я непроизвольно прикрыл лицо ладонями быстрым движением.
Что же я натворил? Это просто кошмар! Как же так? Я был растерян, впервые за долгое время. В душе засвербило, дыхание приостановилось и горлу подкатил комок какого-то дикого сожаления.
Кисти все еще были прижаты к лицу. По мере того, как ладони медленно скользили вниз к подбородку, открывая глазам пространство палаты с находящимися в нем людьми, ко мне приходило новое осознание того, что произошло.
До этой минуты я был уверен, что смогу сам отработать и возместить причиненный ущерб команде, у которой угнал гоночный четыреста двенадцатый «Москвич».
Я видел, как десятки разбитых разбитых во время гонок машин восстанавливаются и снова встают в строй.
Но чтобы понять меня и мои эмоции, надо было знать, как жила моя семья и что для отца значили его «Жигули» первой модели. Впрочем так же, как и для всех нас.
Несмотря на то, что семья входила в четыре с половиной процента, «счастливых обладателей» личного автомобиля, мы жили исключительно бедно.
Мне сложно в этом признаваться, но мой отец был настоящим скрягой, скулдыжником, скупцом.
Мои родители никогда ничего не праздновали. Ни Нового Года, ни 8 Марта, ни 23 февраля. Не дарили подарков, не собирались всей семьей за столом.
Не устраивали торжества в честь дня рождения членов семьи. И я, конечно же, тут не был исключением.
С самого начала их совместной с мамой жизни, отец был одержим желанием скопить денег на новенькую «Ладу», мама не могла сопротивляться этому и молча поддерживала мужа.
